Нью-йоркский трубач Валерий Пономарёв — о сибирском барабанщике Владимире Кирпичёве (1963-2017)

Как мы уже сообщали, 3 декабря в Новосибирске в возрасте 54 лет скоропостижно скончался джазовый барабанщик Владимир Кирпичёв.  Один из самых востребованных барабанщиков сибирского региона, он постоянно выступал с джазовыми гастролёрами и местными коллективами не только в родном Новосибирске, но и в Томске, Красноярске, Иркутске, Новокузнецке и других джазовых центрах Сибири. С 1988 и до последних дней жизни Кирпичёв был штатным барабанщиком ансамбля Новосибирской филармонии «Сибирский диксиленд», работал также с эстрадными и рок-проектами.

Владимир Кирпичёв (1963-2017)
Владимир Кирпичёв (1963-2017)

Откликнувшись на печальную новость, небольшой очерк о сибирском джазмене написал знаменитый «русский трубач американского джаза» Валерий Пономарёв. Он родился в Москве в 1943 г., дебютировал как джазовый трубач на первых московских джаз-фестивалях середины 1960-х, с 1973 г. живёт в Нью-Йорке. В 1977-80 гг. играл в составе легендарного ансамбля Jazz Messengers барабанщика Арта Блэйки, с которым записал 11 альбомов. С 1985 г. на американских лейблах, прежде всего Reservoir Music, вышло восемь сольных альбомов Валерия Пономарёва. Он работал в Afro Latin Jazz Orchestra Артуро О’Фаррилла в клубе Birdland, в последние годы постоянно выступает в Нью-Йорке с собственным оркестром Our Father Who Art Blakey, который играет аранжированные Пономарёвым для биг-бэнда пьесы из репертуара Jazz Messengers. В последние 20 лет Валерий Михайлович регулярно приезжает выступать в Россию.

Валерий Пономарёв (Москва, 2016)
Валерий Пономарёв (Москва, 2016)

Краткая версия. Полностью будет напечатано в третьем издании моей книги «На обратной стороне звука» («On The Flip Side Of Sound») на русском и английском языках. 


Лет десять назад, за день до вылета на гастроли в Россию, я выступал со своим квинтетом в знаменитом нью-йоркском клубе «Страна Птиц» (Birdland). Из-за жутких погодных условий наш основной ударник не смог добраться до клуба, и на барабанах оказался совершенно случайный человек.

Ох, и натерпелись мы от него! Вещь за вещью он нёс несусветный бред, и только профессиональная привычка не подавать вида, что в оркестре дело неладно, сохраняла возможность продолжать концерт.

Перед началом наш случайный барабанщик, урождённый американец африканского происхождения, в твёрдой уверенности заявил, что знает, как играть «Блюз Марш» («Blues March», композиция саксофониста Бенни Голсона 1958 г., входившая в репертуар Jazz Messengers до последних дней жизни Арта Блэйки. — Ред.). Когда дошло до этой темы, началось самое ужасное. Парень за барабанной установкой совершенно растерялся и понёс уже такую чушь, что даже из публики донеслись смешки, грозившие в любую минуту перейти в улюлюканье.

На следующий день лечу в Москву, подальше от этого кошмара. В Шереметьево пересаживаюсь на самолёт в Томск. Сибирь в феврале — дело серьёзное. Клуб, счастливая публика, сибирские музыканты. Концерт идёт своим чередом. Вдруг басист говорит: «Давайте сыграем «Блюз Марш»». Меня как тряхануло! Только что отогнанный кошмар навалился на меня всей своей тупой наглостью.

— Нет, не буду.

— Да ладно тебе, не зазнавайся… — и т.д.

Надо было соглашаться. К тому же я твёрдо знал, что хуже, чем в прошлый раз, уже никак не могло быть, и сказал:

— Давай.

В ответ раздалось знаменитое вступление к шедевру Бенни Голсона, которое я слышал несчётное количество раз до, во время и после работы с «Посланцами Джаза».

С раскрытым ртом я уставился на сибиряка, который нота в ноту играл знаменитое соло моего совсем недавнего босса. Не только темп, ноты, нюансы, акценты, даже барабанная дробь — но и сама установка была точно настроена под звучание установки Арта Блэйки.

К тому времени АБ уже находился в другом измерении от нас и мог из него перемещаться куда угодно и когда угодно. Наверняка в этот момент он находился в томском клубе, за полсвета от Нью-Йорка. Во всяком случае, я-то слышал, как он сказал своё знаменитое «Правда невероятнее выдумки».

— Как тебя зовут? — спросил я сибиряка за ударной установкой.

Владимир Кирпичёв.

Царство тебе Небесное, Володя!

Письмо в редакцию. Двойное эссе «К вопросу о буржуазности джаза, или без поллитры…»

Валерий Булавкин VB

От редакции. Предлагаемый текст поступил в редакцию по электронной почте из культурной столицы России. Текст снабжён провокационным заголовком. Автор выступает под псевдонимом. Философические построения изложены языком постмодерна. Букв много. Но, как утверждает небезызвестный нашим читателям Юрий Льноградский, при восприятии искусства «подлинная радость приходит только через боль. Большую боль» (Юрий Леонидович обычно делает это заявление со сцены, объявляя выступление какого-либо сурового, бескомпромиссного фри-джазового коллектива). Редакция уверена, что читатели «Джаз.Ру» обладают достаточной общеэстетической, историко-социологической и филофонически-меломанской подготовкой, чтобы разобраться в этом тексте без того самого, что упоминает в провокационном заголовке автор (выступающий, повторяем, под псевдонимом).


«А вот эти странные непонятные звуки — это джаз»
(из разговоров у бара «Шляпа»)

Любая культура рождается из выживания. Самая первая, доисторическая реальность определялась теми способами охоты, а затем и земледелия, которые позволяли людям сохранить себя или свой род. Предвестники джаза уходят корнями во вполне утилитарные музыкальные феномены — уорк сонг, блюз, марширующие оркестры. Именно они сформировали художественный облик новой музыки, а её эстетическое своеобразие обусловлено было кардинально различным характером ингредиентов, всыпанных матушкой историей в американский плавильный котёл. Но всё-таки джаз обязан возникновением городу и той специфической атмосфере разложения, в том числе и морального, которая бытовала в нём в период и сразу после Первой Мировой войны; он — дитя индустриальной эры с её социальными лифтами, вдруг, как в ночном кошмаре, оказывающимися газовой камерой, и отчаянного крика человека, потерявшего золотой девятнадцатый век с его комфортной рафинированной средой.

Иллюстрация предложена автором.
Иллюстрация предложена автором.

Все музыкальные формы, так радикально реформировавшие музыкальную палитру в двадцатом веке, будь то блюз, кантри или рок, не говоря уже о джазе, искали своё лицо, своё место в постоянно менявшемся культурном ландшафте, и диапазон стратегий выживания был огромен — от еженедельного бренчания на гитаре в разбитом сельском кабаке до бенефиса в Карнеги-Холл. Специфика именно американская в том, что путь от первого до второго варианта мог быть сравнительно коротким. Что называется, не успеешь оглянуться. Стремительность касалась всего — марок машин, звукозаписывающей техники, общественных представлений о морали, о допустимом на сцене — и приводила к тому, что на вершину успеха возносились люди, оказавшиеся «в нужное время в нужном месте». Уровень технического мастерства уже тогда был в Штатах в среднем весьма высоким, так что микро-революции в музыке происходили всё равно. Джаз менялся вместе с обществом, иногда обгоняя его развитие, и зачастую и оставаясь на обочине культурного мэйнстрима.

Некоторое время ушло на обдумывание заказанной проблематики, разговоры с коньячными духами, прослушивание концертов и попытки выяснить значение слов, как водится, износивших в наши дни свой смыслообразующий ресурс. Два слова — джаз и буржуазность — связаны нитями далеко не очевидными, вынуждающими формулировать или же насколько возможно осторожно, либо нарочито провокативно, ибо понятия пластичны неимоверно. Вот что удалось уразуметь с точки зрения терминологии.

1. Буржуазность.

Слово, вызывающее неподдельные эмоции и не имеющее в России строгого определения на сегодняшний день. И понятно, почему — дикорастущее прошлое наше, полное скачков из одного исторического тупика в другой, не способствовало тонко подстриженному газону буржуазности; и сегодня, после разрушительных социальных экспериментов двадцатого века, становится ясно, что как раз буржуазности в подлинном смысле слова не сложилось у нас по вполне объективным историческим обстоятельствам. При этом слово есть, а значит, имеет смыслы, пускай и разнознаковые. В результате задушевных бесед удалось выяснить их содержание:

ДАЛЕЕ: каково же содержание понятия «буржуазность», а заодно и понятия «джаз», и принадлежит ли джаз одним только толстым? Читать далее «Письмо в редакцию. Двойное эссе «К вопросу о буржуазности джаза, или без поллитры…»»

Композитор Олег Степурко: принципы игры барабанщика Дмитрия Севастьянова

От редакции: как уже сообщал «Джаз.Ру», 15 августа ушёл из жизни один из ведущих российских джазовых барабанщиков — Дмитрий Cевастьянов. Сообщение о его кончине вызвало поток комментариев от читателей и коллег-музыкантов, и среди них был один из наших постоянных авторов — московский джазовый трубач, композитор, педагог Олег Степурко. Редакция сочла комментарий музыканта достойным того, чтобы стать основой отдельного очерка о характерных особенностях творческого метода Дмитрия Севастьянова. Олег Степурко подготовил этот очерк, и мы предлагаем текст вашему вниманию.


Дмитрий Севастьянов, 1998
Дмитрий Севастьянов, 1998

Для нашего джаза Севастьянов — очень яркое и неординарное явление.

Так получилось, что хотя мне с ним и не удалось поиграть, мы с ним много общались по проблемам смещения у барабанов слабой доли в разных стилях.

Это явление мне открыл в 1980-е годы барабанщик Михаил Жуков: когда в груве слабую долю на малом барабане играют, в зависимости от стиля, то с опережением (подхлёст), то с отставанием (оттяжка). У западных музыкантов есть термины, обозначающие «подхлёст» — ahead of the beat (впереди доли) и «оттяжку» — behind the beat (позади доли).

Удивительно, но в 90-е годы мне в Москве не с кем было обсудить это явление, кроме Димы.

Помню, он приходил в мой подвальный класс в музыкальном училище на Ордынке и приносил на магнитофонных кассетах примеры необычных барабанных смещений — скажем, смещения 4-й доли из песни британской арт-роковой группы Marillion. Удивительно, но когда укажешь на это смещение, все сразу его начинают слышать, а самостоятельно услышать его никому не удается. Потом, когда я опубликовал книгу «Скэт-импровизация», то в звуковом пособии в папке «Ритмические смещения» я поместил этот Димин приём.

Олег Степурко и Дмитрий Севастьянов, 2009
Олег Степурко и Дмитрий Севастьянов, 2009

Я думаю, что такое тонкое проникновение в мир джазовых ритмов было у Севастьянова потому, что он — как и великие барабанщики Арт Блэйки и Джек ДеДжоннетт — стал играть на ударных, пройдя фортепианную школу. Ещё, конечно, повлияло и то, что у Димы был потрясающий, уникальный педагог — Евгений Казарян, ушедший из жизни два года назад.

Мой сын Кирилл Степурко, тоже барабанщик, плотно общался с Димой и даже однажды подменил его на джаз-фестивале в ЦДХ в дуэте с джазовой певицей, поэтому я был в курсе Диминой жизни. Дима долгое время снимал квартиру неподалёку от нас, около Савёловского вокзала, но потом отказался от съёма и вернулся в квартиру жены в ближнем Подмосковье. Когда начались ежедневные работы, он научился ночевать на репетиционной базе, на раскладушке.
ДАЛЕЕ: продолжение очерка о Дмитрии Севастьянове  Читать далее «Композитор Олег Степурко: принципы игры барабанщика Дмитрия Севастьянова»

По следам письма Вячеслава Ганелина «Почему Трио больше никогда не будет». Ответ Владимира Тарасова

От редакции. История вопроса

После того, как в феврале участники легендарного советского новоджазового ансамбля, известного в мире как Ganelin Trio, единственный раз после случившегося 30 лет назад распада коллектива (если не считать «реюниона» на одно выступление в 2002) выступили вместе в Вильнюсе, отмечая факт присуждения им Национальной премии Литвы, 14 апреля «Джаз.Ру» опубликовал полемическое письмо, которое написал живущий последние 30 лет в Израиле бывший лидер трио — ветеран советского джазового авангарда Вячеслав Ганелин («Вячеслав Ганелин: «Сказано… (Postludium)». Прямая речь: почему Трио больше никогда не будет»). В редакционном предисловии говорилось:

Как обычно, мы готовы выступать в роли открытой трибуны и сообщили в редакционном предисловии: если те, кому адресует своё выступление Ганелин, захотят ответить — «Джаз.Ру» готов и им предоставить площадку для ответной публикации. […] Редакционных же комментариев к этому тексту не будет. Редакция предпочитает просто предоставить слово музыканту, чтобы он изложил свои воззрения, свою позицию.

Владимир Чекасин, Владимир Тарасов, Вячеслав Ганелин, середина 1970-х (фото © Григорий Талас)
Владимир Чекасин, Владимир Тарасов, Вячеслав Ганелин, середина 1970-х (фото © Григорий Талас)

За три десятилетия, прошедших с тех пор, как легендарное Трио прекратило существование, позиции его участников — и эстетические, и личные — разошлись весьма далеко. Даже в первых строках письма Вячеслава Ганелина чувствовались неприязнь и отторжение позиций его бывших партнёров — барабанщика Владимира Тарасова, которому он адресовал большую часть своей критики, и саксофониста Владимира Чекасина; более того, Тарасова он прямо обвинял в том, что «бывшие коллеги постепенно искажали и затушёвывали [его, т.е. Ганелина. — Ред.] роль в этом трио…»

Письмо Ганелина вызвало некоторое количество комментариев (на момент подготовки этой публикации их было 27), преимущественно от тех, кто поддержал позицию артиста, живущего с 1987 г. в Тель-Авиве. Звучали и голоса тех, кто призывал отнестись к вынесенному в публичное пространство конфликту между артистами как к проявлению некоей уязвлённой «артистической ментальности»: «будем вспоминать,а от нынешнго печального состояния ущемленных артистических эго милосердно отвернемся» (орфография комментатора сохранена).

Затем в редакцию поступил обширный текст ещё одной, четвёртой стороны конфликта — продюсера Лео Фейгина, чья фирма грамзаписи Leo Records в значительной степени ответственна за феномен известности советского новоджазового трио на Западе, по крайней мере — в 1980-е гг.: см. «Лео Фейгин: «Если писать Ge-Te-Che, то получится какой-то крокодил». Отвечая Вячеславу Ганелину». Знать позицию Лео очень важно, поскольку именно некоторые его решения обусловили часть «бомб», на которых через три десятилетия после распада нашумевшего Трио подорвались его участники. При этом именно Лео в начале своего письма в редакцию подчеркнул то, что стало очевидным для большинства читателей с момента начала этой печальной эпопеи:

Эта дискуссия — надгробный камень на могиле блестящего трио современной музыки под управлением Вячеслава Ганелина, единственного советского ансамбля, который оставил глубокий след в европейской музыке конца прошлого века…

В редакционной врезке к письму г-на Фейгина «Джаз.Ру» тогда вновь подчеркнул:

Мы по-прежнему готовы опубликовать ответы и других заинтересованных лиц — если таковые ответы поступят в редакцию.

И они поступили.

Началось всё с письма, подписанного саксофонистом Владимиром Чекасиным. В нём вопрос переводился в деловую плоскость — плоскость конфликта с выпускающим лейблом, т. е. с тем самым Лео Фейгиным, вокруг распределения авторских отчислений. Однако это письмо вызвало в редакции большие сомнения, т. к. в нём нам предлагалось опубликовать фрагменты деловой переписки гг. Чекасина и Тарасова с г-ном Фейгиным и его юристами. Поскольку переписка эта явно изначально не предназначалась для чужих глаз и тем более для публикации, а в УК РФ с некоторых пор есть специальная статья как раз на эту тему, редакция высказала г-ну Чекасину сомнения в возможности публикации письма «как есть», хотя и выражала готовность рискнуть — если это нужно.

Владимир Чекасин (фото © Кирилл Мошков, «Джаз.Ру», 2016)
Владимир Чекасин (фото © Кирилл Мошков, «Джаз.Ру», 2016)

Нужно сразу отметить, что в этой ситуации мы как редакция не поддерживаем ни одну из сторон. Позиция допустимости выноса личных конфликтов между бывшими коллегами на публику, тем более с общедоступным перебором нестираных предметов одежды, нам если и понятна, то, во всяком случае, неприятна: в конце концов, мы — музыкальное издание, а не светская хроника. Однако мы понимаем, что музыка и её история состоят в том числе и из личных отношений между теми, кто создаёт музыку (а это не только музыканты, но и все, кто задействован в музыкальной индустрии и без кого музыка артистов не доберётся до слушателей). Поэтому мы и решились опубликовать письмо Вячеслава Ганелина, с которого началась вся эта полемика. И мы вновь подтверждаем, что готовы предоставлять канал для публичных заявлений артистов и других действующих лиц нашего сектора музыкальной индустрии — просто потому, что если этого не сделает «Джаз.Ру», то это сделает кто-то другой, вовсе не обязательно с добрыми намерениями. Мы не стремимся раздуть скандал — наоборот, в каждом случае с ведома автора перерабатываем изначальный текст, чтобы избежать ошибок, полемических перехлёстов и того самого публичного перетряхивания совсем уж нестираного.

Должны с удовлетворением заметить, что г-н Чекасин внял некоторым из наших доводов и в конце концов дезавуировал своё письмо, сняв предложение о его публикации.

Зато в скором времени в редакцию поступило открытое письмо Вячеславу Ганелину от той стороны полемики, которой г-н Ганелин в начальном тексте этого малоувлекательного «сериала» адресовал наибольшее количество упрёков — то есть от перкуссиониста/барабанщика Владимира Тарасова.

Как и прежде, мы не комментируем содержание его послания — просто публикуем его «как есть», с небольшой правкой, вызванной вышеизложенными соображениями.

От души надеемся, что эта затянувшаяся трагикомедия, для описания которой во внутриредакционных дискуссиях уже давно не хватает цензурной лексики, окончательно выдохнется после этой публикации — ведь все стороны наконец уже высказались? Нам жаль, что уважаемые когда-то артисты скатились до подобной внемузыкальной публичной перепалки, и мы уверены, что аргументы уровня «а чо они» и «а он сам первый начал» от всемирно известных музыкантов, как минимум, не полезны для их публичного образа. Жаль наблюдать, как они своими руками хоронят легенду.

ДАЛЕЕ: открытое письмо перкуссиониста Владимира Петровича Тарасова композитору и пианисту Вячеславу Шевелевичу Ганелину  Читать далее «По следам письма Вячеслава Ганелина «Почему Трио больше никогда не будет». Ответ Владимира Тарасова»

Лео Фейгин: «Если писать Ge-Te-Che, то получится какой-то крокодил». Отвечая Вячеславу Ганелину

letterОт редакции: 14 апреля «Джаз.Ру» опубликовал полемическое письмо, которое написал живущий последние 30 лет в Израиле ветеран советского джазового авангарда Вячеслав Ганелин. Как обычно, мы готовы выступать  в роли открытой трибуны и сообщили в редакционном предисловии: если те, кому адресует своё выступление Ганелин, захотят ответить — «Джаз.Ру» готов и им предоставить площадку для ответной публикации.

Слушатели и коллеги-музыканты уже оставили множество комментариев к письму Ганелина. Но есть ответы, которые выходят за рамки обычного комментария — как по объёму, так и по содержанию. Один из таких ответов мы публикуем отдельным материалом, поскольку написал его тот, с чьей деятельностью было в значительной степени связано продвижение новоджазового ансамбля из Вильнюса на западной сцене в 1970-80-х гг. Мы по-прежнему готовы опубликовать ответы и других заинтересованных лиц — если таковые ответы поступят в редакцию (наши координаты — здесь).


Лео Фейгин
Ньютон-Аббот, Великобритания
LF

Думал ли я когда-нибудь, что на старости лет буду вовлечён в дискуссию, затронутую публикацией Вячеслава Ганелина в журнале «Джаз.Ру»?

Эта дискуссия — надгробный камень на могиле блестящего трио современной музыки под управлением Вячеслава Ганелина, единственного советского ансамбля, который оставил глубокий след в европейской музыке конца прошлого века.

О чем, собственно, идёт речь? О чём сыр-бор? На первый взгляд, речь идёт о том, как называть это трио.

Трио Ганелина?
Ганелин / Тарасов / Чекасин?
ГТЧ?
Ганелин / Чекасин / Тарасов или ГЧТ?
Трио Современной музыки под управлением Вячеслава Ганелина?

«Да какое это имеет значение?» — спросит неискушенный любитель музыки. Кого это интересует? Какая разница, как называть, особенно сейчас, почти 30 лет спустя после того, как трио распалось? За эти 30 с лишним лет выросло новое поколение, а то и два, любителей музыки, которые, увы, уже никогда не увидят живое выступление этих гигантов нового джаза.

Где та граница, за которой разумное, блестящее, выдающееся, гениальное завершается грустным финалом?

Лео Фейгин
Лео Фейгин

При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что эта, казалось бы, ничтожная проблема привела к концу выдающегося ансамбля, ибо она отчасти отразила внутренние противоречия и проблемы, решение которых оказалось не под силу участникам трио. В результате трио распалось на самом пике творческих возможностей, не исчерпав своего потенциала, о чем может свидетельствовать концерт, сыгранный трио 17 марта 2017 года в Вильнюсе по случаю присуждения участникам трио правительственной награды Литвы за развитие искусства. Музыканты играли так, словно не было многолетнего перерыва. Драйв, энергия, лирика, спонтанно создаваемая сюитная форма — все ингредиенты великого трио были налицо.

COVERСудьба свела меня с участниками трио в 1980 году, и с тех пор я регулярно выпускал их пластинки на Западе — магнитные ленты с записями концертов трио контрабандой вывозились из Советского Союза. Меня не волновал вопрос о том, под каким названием выпускать записи, ибо информация об этом была написана либо на коробке, либо в сопроводительном письме. Я категорически отказывался брать на себя ответственность и давать названия записям трио, ибо музыка была важнее, и если на коробке стояла надпись «Трио Ганелина», я выпускал пластинку с таким же названием. Одной из первых мне была доставлена запись под названием «Ганелин Тарасов Чекасин». Эта запись вышла под названием «Ganelin Tarasov Chekasin — Live in East Germany» (Leo Recirds LR 102, 1980. — Ред.), и я даже не обратил внимания на неправильную последовательность фамилий.

Я не помню год, когда Владимир Тарасов спросил меня, почему бы мне не выпускать пластинки под названием ГТЧ. Я был удивлен этим вопросом, потому как название «Трио Ганелина» (The Ganelin Trio) прочно закрепилось как на Западе, так и в Советском Союзе. И хотя каждый музыкант вносил свою важную лепту в общее дело, в группе был бесспорный лидер. Разумно ли менять название группы после того, как ансамбль получил такую известность по обе стороны Железного Занавеса? Одним из самых веских аргументов для меня лично был тот факт, что в Русском музее в Ленинграде висит картина-диптих Эдуарда Гороховского под названием «Мы любим Трио Ганелина, Трио Ганелина любит нас». Я помню, какой головоломкой было переводить на английский интервью с участниками трио, которое Ефим Барбан напечатал в своем журнале «Квадрат» (самиздатовский бюллетень, выходивший в Ленинграде с 1967 по 1984. — Ред.). Там и появилось впервые сокращение ГТЧ. Я не могу сказать, почему Ефим Барбан решил сократить имена участников. В те далекие времена сокращения были в моде, сокращалось всё, что только возможно, а самое зловещее сокращение «КГБ» вызывало у многих из нас эмоциональный паралич.

Попробуйте написать ГТЧ по-английски — GTC; получите нечто непонятное — G-T-C. Тут встает вопрос, как произносить первую букву: то ли как русскую «г», то ли как английскую «джи». А как произносить последнюю? Как «Cи»? А если писать Ge-Te-Che, то вообще получается какой-то крокодил. Я также с удивлением для себя обнаружил, что за всю свою жизнь на Западе я не встретил ни одного человека, который мог бы правильно произнести фамилии участников трио: согласно английским фонетическим законам ударение неизбежно делалось на первый слог и получалось нечто невообразимое: гАнелин/тАрасов/чЕкасин.

Блестящий концерт, сыгранный трио 17 марта в Вильнюсе, оказался скальпелем, который вскрыл гнойник, назревавший многие годы. И тут я должен сделать небольшое отступление.
ДАЛЕЕ: продолжение ответа Лео Фейгина на письмо Вячеслава Ганелина  Читать далее «Лео Фейгин: «Если писать Ge-Te-Che, то получится какой-то крокодил». Отвечая Вячеславу Ганелину»