портал «джаз.ру» · журнал «джаз.ру» · реклама на «джаз.ру» · джазовая афиша россии

Полный Джаз 2.0

всё о джазе по-русски

In Memoriam. Петербургский пианист Юрий Соболев (Гомберг), 1961-2016

оставить комментарий

Владимир Фейертаг,
Санкт-Петербург
фото из архива артиста
VF

inmemoriam15 июня в Санкт-Петербурге ушёл из жизни пианист, аранжировщик и композитор Юрий Соболев (Гомберг) — человек инициативный, энергичный, авантюрный и навечно преданный джазу. Он не добился шумной известности, но был высоко ценим в музыкальном мире за искусный профессионализм и широту взглядов. Будучи абсолютным традиционалистом, он не боялся ни рок-музыки, ни этно-джаза, ни свободной импровизации. В его послужном списке — и работа в питерских ресторанах, и сольные фортепианные концерты в крупнейших залах страны (в Москве — в зале «Россия», в Петербурге на сцене Академической капеллы), и выступления с диксилендом Алексея Канунникова на фестивалях в США и Европе, а также проекты с вокалисткой Саинхо Намчылак (Москва, Санкт-Петербург).

Юрий Соболев (Гомберг)

Юрий Соболев (Гомберг)

Юрий родился в Ленинграде 16 апреля 1961 года. О себе он говорил так:

— У меня папа — музыкант, а мама — юрист. Мне нравилось играть в футбол во дворе, а не заниматься на фортепиано. Но папа (известный ленинградский пианист Геннадий Соболев. — В.Ф.) услышал, что я уже в три года импровизировал, и отдал меня в музыкальную школу. Я же всерьёз хотел отрубить себе палец, чтобы никогда не играть на рояле…

Детскую музыкальную школу Юрий все-таки закончил, но в училище не пошёл. Предпочел записаться в секцию дзюдо и вскоре даже добился 1-го разряда. В 1983-м окончил Горный институт, но техническая специальность не привлекала (он вернется к ней только в конце нулевых годов, когда возникнут проблемы с руками и музыкой прожить будет трудно), а джазом увлёкся всерьёз. Посещал Народное джазовое училище, играл в танцевальном оркестре Льва Колмановича, параллельно сотрудничал с питерскими рок-группами («Колибри», «НОМ» и другие), и только в 1990 году представил собственное трио. Затем пять лет играл в диксиленде Алексея Канунникова, выступал на фестивале в Сакраменто (США) и несколько месяцев вел курс импровизации в норвежском филиале института Телониуса Монка.

Диксиленд Алексея Канунникова, 1990-е (Юрий Соболев - второй слева)

Диксиленд Алексея Канунникова, 1990-е (Юрий Соболев — второй слева)

В 90-е годы Соболев стал известен как лучший исполнитель регтайма. Первый сольный концерт состоялся в 1996 году в Доме Кочневой, а позже с остроумными программами «Еврейский регтайм», «Еврорегтайм», «Интерактивный регтайм», «Джаз-Бонд 007» он покорил почти все клубы Санкт-Петербурга, концертные площадки Симферополя, Севастополя и Ялты, завоевав почетный диплом на крымском музыкальном фестивале «Золотой грифон». Как «полукровка», долгое время заигрывал с еврейскими культурными центрами, выступал как Юрий Гомберг (это фамилия его матери), работал по контракту в Израиле, но все же окончательно утвердил себя в России, став незаменимым тапёром во время фестиваля немого кино, проводимого в Петербурге институтом Гёте, а также удачливым композитором, создавшим три альбома под общим названием «Музыка для детей» («Музыка леса», «Музыка воды», «Музыка гор»).

Юрий Соболев-Гомберг

Юрий Соболев-Гомберг

Своими кумирами пианист считал Оскара Питерсона, Дейва Брубека и Чика Кориа. Однако, используя фортепианную технологию и композиторские находки великих музыкантов, Юрий оставался самим собой — все его работы были актуально ироничны и проникнуты исконной русской грустью и бесстрашной удалью. Ему не удалось стать заметным лидером, но как солист он был незаменим. Вершиной можно считать его сольные концерты в зале Академической капеллы, участие в фестивале «Мы помним Эллингтона» и сольный концерт на Межпарламентской ассамблее.

Ему только исполнилось 55. Он давно уже чувствовал себя неважно, но отгонял от себя врачей и составлял планы на год вперёд. Умер Юрий неожиданно, не дождавшись приезда скорой: недавно он перенёс инфаркт и страдал ишемической болезнью сердца. 18 июня в ресторане Академической капеллы петербургские музыканты устроили джем в честь мастера регтайма, замечательного, доброжелательного и открытого человека — Юрия Соболева-Гомберга.
ВИДЕО: Юрий Соболев «I Can’t Give You Anything But Love» (2009)

Опубликовано Джаз.Ру

Июнь 19th, 2016 в 10:46 пп

Саксофонист Олег Киреев и пианист Кит Джаворс выпустили в США второй совместный альбом

оставить комментарий

albums31 мая состоялся официальный релиз в iTunes второго альбома, записанного американско-российский авторским тандемом, в который входят пианист Кит Джаворс и саксофонист Олег Киреев«The Meeting». Альбом вышел на американском независимом лейбле Inarhyme Records  и уже фигурирует в чарте американских джазовых радиостанций, датированном 20 июня (пока в разделе Chartbound, то есть «приближающихся к порогу вхождения в Top 50» — отличный результат через три недели после релиза!).

Обложка альбома - по клику на обложке открывается iTunes

Обложка альбома — по клику на обложке открывается iTunes

Выпускающий лейбл пишет об альбоме:

— В наше время значительных политических и социальных сложностей партнёрство Олега Киреева из Российской Федерации и Кита Джаворса из США — вдохновляющий пример для джазовой аудитории по всему миру. Партнёры пригласили в студию титана джазовой трубы Тома Харрелла, прославленного басиста Бена Уильямса (игравшего, помимо прочих проектов, у Пэта Мэтини) и изобретательного барабанщика И Джей Стрикланда, работавшего с Рави Колтрейном. Новая запись прокладывает мосты между культурами двух континентов в новых авторских композициях Киреева и Джаворса, перемежающихся стандартным материалом. Помимо iTunes-релиза, альбом вышел в виде делюкс-издания на компакт-диске, включающего два дополнительных трека и обширную статью прославленного джазового критика Ховарда Мэндела.

Специально для российской аудитории «Джаз.Ру» воспроизводит фрагмент статьи из буклета «физического» издания альбома, которую действительно написал нынешний председатель международной Ассоциации джазовых журналистов, бывший главный редактор журнала DownBeat Ховард Мэндел.

Как далеко нужно забраться саксофонисту-виртуозу из Башкирии и пианисту, композитору и педагогу из южного Иллинойса, ныне живущему в Филадельфии, чтобы встретиться? Не очень далеко, судя по музыке Олега Киреева и Кита Джаворса, звучащей на альбоме «The Meeting». Всего-то нужно — достичь нужной точки. Точки взаимной радости, общего свинга, тёплых, богатых гармоний и мелодий, которым хочется подпевать.

На своём втором альбоме лидерами выступили оба музыканта. Киреев и Джаворс предлагают слушателю восхитительное доказательство тому, что талантливая музыка, сыгранная людьми, которые прислушиваются друг к другу, преодолевает географические, культурные и даже временные пропасти. Исполнив четыре оригинальные композиции и три версии стандартов, Киреев и Джаворс в сотрудничестве со звёздами трубачом Томом Харреллом, басистом Беном Уильямсом и барабанщиком И Джей Стрикландом — оживляют чувство, которое им удалось достичь на первом, дебютном альбоме «Rhyme and Reason»: чувство особой приподнятости и мягкого благодушия.

Олег Киреев, Том Харрелл, Кит Джаворс: фото из студии, где записывался альбом «The Meeting»

Олег Киреев, Том Харрелл, Кит Джаворс: фото из студии, где записывался альбом «The Meeting»

[…] Киреев открыл для себя Джаворса, когда бродил по сети в поисках музыкантов, и моментально был заинтригован талантом пианиста. «У него своё лицо, запоминающийся стиль игры, — написал Олег в недавнем письме. — Я был впечатлён его богатым мелодизмом, красивой гармонизацией и композиторской хваткой. Его энергетика совпадает с моим внутренним мироощущением». Будучи [в то время] куратором московского джаз-клуба «Союз Композиторов», русский саксофонист пригласил американского пианиста приехать и выступить. Почему бы и нет? Музыканты сыграли вместе и… отправились в тур по Польше и России.

Затем Джаворс организовал поездку Киреева в США. Первая же остановка — Blues Alley в Вашингтоне. «Как правило, музыканты играют так, что становится понятно, кто они и откуда, — сказал Джаворс в телефонной беседе, — и что касается Олега и меня, это правда. Наше личное и музыкальное взаимопонимание строится на тонком восприятии и на спонтанности. Наши силы находятся в согласии с нашей способностью слушать друг друга, с эмпатией, произрастающей из нашей дружбы. У Олега множество музыкальных проектов в направлении «этно», он прекрасно адаптирует музыкальные произведения. Когда он чувствует, что может увести нашу музыку в том или ином направлении, он выступает вперёд. На наших концертах, гастролях и записях мы оба принимали спонтанные решения, и мне нравится, что из этого получилось».

Кит Джаворс, 1971 года рождения, вспоминает: «Я рос в конце холодной войны, и я до смерти боялся Россию, — нам вдоволь рассказывали о том, на что способна эта нация и что представляет из себя этот народ.

Keith Javors, Oleg Kireyev

Keith Javors, Oleg Kireyev

Действительность же опровергла эти страхи благодаря продолжительной дружбе с Олегом Киреевым.

— Мы записали целый альбом одной сессией, а накануне была всего одна репетиция, — говорит Кит. — В студии все мы чувствовали себя приподнято и оживлённо.

Похоже, так и было — это действительно заметно по музыке. Что уже само по себе — прекрасный повод к тому, чтобы послушать «The Meeting».

ВИДЕО: трейлер альбома «The Meeting»

Компакт-диск (делюкс-издание) продаётся через CDbaby
Альбом доступен в iTunes и Google Play
Слушать альбом бесплатно в сервисе Яндекс.Музыка:

Опубликовано Джаз.Ру

Июнь 19th, 2016 в 5:21 пп

Секрет Jazz May не только в джазе. В Пензе в шестой раз прошел международный фестиваль

оставить комментарий

Александр Поляков, «Свободная Пресса — Поволжье»
фото: Дмитрий Тулупов
ИН

reportТекст был первоначально опубликован изданием «Свободная Пресса — Поволжье». Воспроизводится с разрешения редакции.

Вот уже шесть лет в конце весны Пенза на несколько дней становится одним из джазовых центров России. Это до сих пор удивительно: Пенза — небольшой город, здесь нет сильной джазовой сцены, профильных клубов, а значит, по всем правилам, не должно быть и своего слушателя. То, что аудитория фестиваля растет с каждым годом — локальный феномен, который одним только джазом не объяснишь. В каком-то смысле, отсутствие Jazz May представить гораздо легче, чем его успех.

«Кто вы? Люди искусства?»

Впервые Jazz May прошел в Пензе в 2011 году, причем с таким резонансом, что уже по итогам 2012-го мероприятие получило премию в области событийного туризма Russian Event Awards как лучший проект в области культуры. Эксперты тогда особо отметили, что фестивалю удалось охватить совершенно разные целевые аудитории. Участие в организации Jazz May городских сообществ (причём самых различных — от хендмейдеров до волонтёров, выступающих в защиту бездомных животных) и открытый характер оргкомитета, куда при должном желании и талантах может войти любой, стали фирменными «фишками» фестиваля.

— У нас был в этом году случай, когда на встречу оргкомитета пришел молодой человек, чтобы познакомиться. И когда начали знакомиться, он говорит: ребята, а вы кто все такие? Люди искусства? Мы начали как-то описывать свои основные занятия: есть человек, у которого бизнес по продаже мороженого, есть учитель музыкальной школы, художница есть, — рассказывает участница оргкомитета фестиваля.

Сцена Jazz May под открытым небом: квартет Анны Лукшиной

Сцена Jazz May под открытым небом: квартет Анны Лукшиной (фото © Дмитрий Тулупов)

По словам продюсера Jazz May Олега Рубцова (в прошлом — владелец книжного магазина «Впереплете»; организатор пензенской книжной ярмарки — Авт.), фестиваль «уникален тем, что во всех смыслах и без всякой натяжки представляет образец сотрудничества бизнеса, власти и общества, которые выступают на равных»: общество — в качестве основной движущей силы и инициатора; власть — в качестве инфраструктурной поддержки, бизнес — в качестве спонсора и организатора всего «подбрюшья» — фудкорта, сувенирных лавок, сопроводительных акций и тому подобного, без чего ни одно музыкальное событие уже немыслимо.

Газон как метафора

Jazz May — один из немногих в России фестивалей, имеющий зарегистрированный трейдмарк: с 24 марта 2016 права на товарный знак принадлежат государственному автономному учреждению культуры «Пензаконцерт». «Это чтобы фестиваль принадлежал всем пензенцам», — говорят организаторы.

У горожан Jazz May ассоциируется с другим, неформальным символом — зелёным газоном, который впервые появился в 2012 г. перед открытой сценой фестиваля. Его укладка в самом центре Пензы (фестиваль тогда проходил в «старой» областной филармонии, черед дорогу от здания [областного] правительства), где на газонах сидеть не принято и не положено, была своего рода метафорой, приглашением заново открыть пространство города и адаптировать его под себя. Понята ли была в итоге эта метафора — можно спорить, но с тех пор концерты под открытым небом на Jazz May вошли в традицию. И даже после того, как в 2014 г. фестиваль сменил локацию (теперь он проходит на площади между новой филармонией и киноконцертным залом — двумя самыми масштабными и пафосными объектами, построенными к 350-летию Пензы, — а также внутри них), его суть существенно не изменилась. «Это концерты в залах для ценителей джаза и концерты open air, с помощью которых мы пытаемся увеличить число этих ценителей», — так формулирует концепцию продюсер Jazz May Олег Рубцов.

Публика перед открытой сценой фестиваля Jazz May - 2016 (фото © Дмитрий Тулупов)

Публика перед открытой сценой фестиваля Jazz May — 2016 (фото © Дмитрий Тулупов)

ДАЛЕЕ: так в чём всё-таки секрет успеха фестиваля, как он прошёл в 2016 и каковы его перспективы?  Читать дальше… »»»

Опубликовано Джаз.Ру

Июнь 18th, 2016 в 2:45 пп

В июле и августе в Казани пройдёт X международный фестиваль «Джаз в усадьбе Сандецкого»

оставить комментарий

anonsС 7 июля по 25 августа в Казани будет проходить X международный фестиваль импровизационной музыки «Джаз в усадьбе Сандецкого». Юбилейный 10-й фестиваль соберет около 50 исполнителей из России, США, Германии, Грузии, Израиля, Армении и Украины. Концерты фестиваля, ставшего культурным брендом и одним из самых ожидаемых событий столицы Татарстана, по традиции будут проходить еженедельно в парке Государственного музея изобразительных искусств в самом центре Казани (бывшая усадьба генерала Сандецкого).

Энвер Измайлов на сцене фестиваля «Джаз в усадьбе Сандецкого»

Энвер Измайлов на сцене фестиваля «Джаз в усадьбе Сандецкого»

Ежегодный летний музыкальный фестиваль open air «Джаз в усадьбе Сандецкого» проводится в Казани с 2007 года. С момента открытия по приглашению бессменного музыкального директора форума Ольги Скепнер в столице Татарстана выступали музыканты, представляющие цвет российской и зарубежной джазовой культуры. Продолжительность фестиваля составляет два месяца; стилистика форума многообразна: каждый концертный вечер отводится определенному музыкальному направлению — от мэйнстрима до авангарда, от фанка до world music.

Юбилейный фестиваль откроется выступлением коллектива Migguel Anggelo & the Immigrants (США). 7 июля гостей первого вечера ждёт театрализованное шоу, составленное из ритмов болеро и сальсы, оперного вокала и поп-музыки, латинского фолка и электронного саунда, которое представит живущий в Бруклине певец из Венесуэлы Мигель Ангело и его группа под музыкальным руководством клавишника Мау Кироса (Mau Quiros). В следующие фестивальные четверги в усадьбе Сандецкого выступят выдающиеся джазовые музыканты — Аркадий Шилклопер, Нино Катамадзе, Мариам Мерабова и трио Армена Мерабова, американский ансамбль саксофониста Уилла Винсона и трубача Алекса Сипягина, Энвер Измайлов, Николай Моисеенко, Манук Газарян, израильский гитарист Джейк Писак и другие.

Ольга Скепнер (фото © Fashion Box photo studio)

Ольга Скепнер (фото © Fashion Box photo studio)

— В этом году мы подготовили для зрителя интересную и разнообразную программу, — рассказывает Ольга Скепнер. — Будет и современный нью-йоркский мэйнстрим от Уилла Винсона и Алекса Сипягина, и фанк от Николая Моисеенко и Андрея Руденко, и латино от Мигеля Ангело. Будут выступления любимых и всегда желанных в Казани певиц — Нино Катамадзе и Мариам Мерабовой. Особенный акцент в этом сезоне — на этнику и world music. Важнейший вектор музыкального искусства сегодня — это идея «мировой музыки» или «музыки мира», встреча самых разных традиционных культур, интеграция музыки разных континентов в одном произведении или в одном музыкальном проекте, а может быть — в контексте «иного» для них музыкального стиля, языка… По сути это духовная потребность современного искусства — тяготение к полистилистике, к плюрализму, к смешениям исторически и географически отдалённых элементов, которое дало основание для нового применения слова «эклектика». В современный джаз с легкостью вплетаются различные национальные компоненты — получается понятный миру язык, обладающий неповторимым колоритом. По-новому, например, раскрывает русскую тему Аркадий Шилклопер в своей программе, армянские мотивы звучат у Манука Газаряна, гемиольные интонации, характерные для еврейской музыки — у Джейка Писака и басиста Антона Горбунова в их дуэтном проекте, крымско-татарская музыкальная история у Энвера Измайлова… Словом, публику ждет интереснейшая программа.

ДАЛЕЕ: Подробная программа фестиваля «Джаз в усадьбе Сандецкого»  Читать дальше… »»»

27-й фестиваль Jazzkaar в Таллине, Эстония: о новой музыке, впечатлениях и открытиях

оставить комментарий

Кирилл Мошков,
редактор «Джаз.Ру»
(текст, фото, видео)
CM

reportС 22 апреля по 1 мая в Таллине, столице Эстонии, в 27-й раз проходил фестиваль Jazzkaar — флагманское джазовое событие маленькой балтийской страны. «Джаз.Ру» уже более 10 лет регулярно пишет о «Джазкаар» — ближайшем к российским столицам крупном европейском джазовом фестивале. Это яркий фестиваль с обширной и разнообразной программой, а город, в котором он проходит — популярное в России туристическое направление; не удивительно, что Jazzkaar каждый год попадает в поле нашего зрения.

«Kaar» по-эстонски — арка, дуга, то есть название фестиваля впрямую означает «Джазовая радуга»; но, как объяснила нашим читателям несколько лет назад бессменный (с начала 1990-х) продюсер фестиваля, радиожурналистка Анне Эрм, название было выбрано не из-за визуальной символики, а по созвучию. По-эстонски оно произносится «Яцкаар», а «яскаар» при этом — «деревенский праздник с выпивкой и танцами».

Теллискиви - общий подъезд залов Vaba Lava и Punane Maja

Теллискиви — общий подъезд залов Vaba Lava и Punane Maja

Вот уже второй раз фестиваль проводится на новом месте, в «творческом городке Теллискиви» — расположенном позади путей таллинского вокзала «Балти Яам» комплексе дизайнерских, театральных, интерьерных и т. п. мастерских, а также ресторанов и концертных залов, перестроенном из промышленных зданий советской эпохи. Два основных зала Теллискиви, большой «Ваба Лава» и малый «Пунане Майя», приняли в этом году почти все концерты джазового фестиваля, кроме выступления американского гитариста Эла ДиМеолы, которое прошло в большом концертном зале «Нордеа» в центре города.

Пространство перед входом в фестивальные залы (Foody Allen - название ресторанчика внутри здания)

Пространство перед входом в фестивальные залы и афиша фестиваля (Foody Allen — название ресторанчика внутри здания)

По подсчётам организаторов фестиваля, в этом году «Джазкаар» может похвастаться самой большой посещаемостью за многие годы — на концертах побывали рекордные 24 тысячи человек, и это только те, кто купил билеты: был ещё день бесплатных концертов и множество небольших музыкальных событий, вписанных в городскую среду, вроде выступлений студентов джазовой программы Эстонской академии музыки и танца на улицах города.

Студенты Таллинской музыкальной академии на улицах эстонской столицы - часть программы фестиваля Jazzkaar

Студенты Таллинской музыкальной академии на улицах эстонской столицы — часть программы фестиваля Jazzkaar

В основной программе фестиваля приняли участие 197 музыкантов, из них 115 представляли Эстонию. Среди 82 артистов из-за пределов балтийской республики пятеро выступали за Россию — четверо участников ансамбля поющей тромбонистки Алевтины Поляковой, а также пианист Евгений Лебедев, участвовавший в новом проекте эстонской певицы Софии Рубиной. В рамках фестиваля в 10-й раз были вручены «Эстонские джазовые премии» — в главной номинации Danske Jazziauhinna лауреатом стала саксофонистка Мария Фауст, «Молодым джазовым талантом-2016» назван басист Хейкко Реммель, а премия «Джазовый промоутер» ушла к организатором нового таллинского джаз-клуба Philly Joe’s. В этом году премию впервые вручили также в категории «Ансамбль года»: это звание заслуженно получил вокальный ансамбль Estonian Voices.

Мария Фауст - лауреат Эстонской джазовой премии в главной номинации

Мария Фауст — лауреат Эстонской джазовой премии в главной номинации

Ваш корреспондент присутствовал в Таллине в течение пяти (из 10) дней фестиваля, с 25 по 29 апреля. Как выяснилось, в Таллин теперь можно напрямую попасть из Бремена, где автор этого текста до 24 апреля включительно работал на российском стенде выставки Jazzahead!, и я не преминул воспользоваться новым прямым рейсом одной из европейских авиакомпаний-лоукостеров — который оказался очень удобным, за исключением того, что прилетел в аэропорт им. Леннарта Мери практически в момент начала концерта хэдлайнера фестиваля, гитариста Эла ДиМеолы. Но зато ваш корреспондент успел на «Шоукейс эстонского джаза», проходивший вечером 25 апреля в зале «Пунане Майя».

В двухчасовой программе участвовали три молодых эстонских коллектива.

ДАЛЬШЕ: знакомимся с подробным рассказом о таллинском фестивале 2016 года — много фото, ВИДЕО  Читать дальше… »»»

Опубликовано Джаз.Ру

Июнь 17th, 2016 в 12:52 дп

«Джаз.Ру», избранное. Трубач Том Харрелл: борьба, одоление, музыка (к 70-летию)

комментариев: 2

podcast16 июня 2016 исполнилось 70 лет джазовому музыканту, о котором трудно говорить. Трудно, потому что он не такой, как все. Трубач Том Харрелл — выдающийся джазмен, один из ведущих джазовых трубачей рубежа столетий, и при этом стоит в джазовом сообществе решительно особняком, хотя в его ансамблях и играют самые передовые музыканты американской джазовой сцены.

В честь юбилея этого удивительного артиста мы приводим полностью текст Джазового подкаста №674, который два года назад записал главный редактор «Джаз.Ру» Кирилл Мошков. В конце текста — собственно подкаст, в котором можно послушать игру юбиляра.


Кирилл Мошков,
редактор «Джаз.Ру»
(текст, фото, подкаст)
CM

Работа музыкального журналиста, прямо скажем, непроста. Прежде всего страдает способность непосредственно воспринимать музыку так, как это делает обычный слушатель, ощущающий её как некий поток эмоций и образов. Человек, у которого слушать музыку — это работа, быстро и на всю жизнь привыкает анализировать звуки по ходу слушания и в результате чаще всего слышит не столько эмоции и образы, сколько поток музыкальных событий: басовую линию, партию ударных инструментов, аккордовую фактуру, развитие мысли солирующего инструмента и так далее. Очень, очень редко бывают концерты, где все эти параметры всё-таки сливаются в единое целое, которое оказывается больше суммы своих составляющих и заставляет тебя слушать и воспринимать всё целиком, а не отдельные элементы. В таких случаях принято говорить, что у данного конкретного ансамбля, который ты слушал, в музыке было некое экстрамузыкальное содержание, некий над-рациональный смысл, который рациональными способами не просчитывается, некий прорыв в трансцендентность, — то, что многие школы человеческой мысли привыкли считать воздействием Св. Духа. Должен признаться, за последние годы, когда я слушаю несколько десятков джазовых концертов в течение сезона, такие выступления слышать приходилось не слишком часто. С гордостью докладываю, что в середине июля 2014 года мне вновь повезло испытать такое музыкальное впечатление, и подарили мне его на фестивале в норвежском городе Молде великий американский джазовый трубач Том Харрелл и его секстет.

Tom Harrell (photo © Cyril Moshkow, 2014)

Tom Harrell (photo © Cyril Moshkow, 2014)

Так получилось, что когда ваш покорный слуга стал регулярно писать о джазе, одним из первых портретных очерков, которые я написал 16 лет назад, был именно материал об этом музыканте под названием «Борьба и музыка трубача Тома Харрелла». Больше того, восемь лет назад (теперь уже 10. — Ред.), в 60-м выпуске подкаста «Слушать здесь», я уже обращался к этой великой и трагической фигуре. Если интересны подробности и более ранние записи Харрелла, можно прослушать 60-й выпуск:

Здесь же я процитирую только небольшой фрагмент своего текста 17-летней давности:

Пока не зазвучала музыка, Харрелл неподвижно стоял перед ансамблем — седой, чрезвычайно странно выглядящий, в глухом длинном кожаном пиджаке. Он стоял, низко опустив голову и вытянув по швам руки, в одной из которых судорожно была зажата труба. Ансамбль заиграл вступление. Седоглавый Харрелл пришел в движение, и тогда стало понятно, почему он был так зажат до этого: он сдерживал тремор, непроизвольные мышечные движения, которые, едва он поднял трубу, стали сотрясать все его длинное тело. Однако все это продолжалось только до тех пор, пока мундштук трубы не коснулся его губ. В это мгновение он замер, руки прекратили ходить ходуном, щёки надулись, и труба запела чистую и мощную мелодию. Труба пела, и седой странный тип в глухой чёрной коже преображался — страсть, сила и поразительная искушенность его игры словно принадлежали другому человеку.

ДАЛЕЕ: раскрытие загадки Тома Харрелла, продолжение истории его борьбы и его музыка

Он родился 16 июня 1946 года в Иллинойсе, но вырос в северной Калифорнии, на берегах залива Сан-Франциско. Он окончил Стэнфордский университет и уже в двадцатилетнем возрасте играл с барабанщиком Артом Блэйки, а получив диплом — ездил на гастроли с биг-бэндами Стэна Кентона и Вуди Хермана. С 1973 года он почти на пять лет стал членом ансамбля пианиста Хораса Силвера. Это сотрудничество окончилось только тогда, когда Том в 1978 г. переехал в Нью-Йорк. Там он работал с басистом Чарли Хэйденом, с альт-саксофонистом Ли Коницем, много лет — с Филом Вудсом… И все эти годы, с самой своей молодости, Том Харрелл боролся с тяжёлой формой параноидальной шизофрении.

Боролся сознательно, боролся, в общем, успешно — иначе бы никто никогда не услышал о трубаче Томе Харрелле. Эта борьба изуродовала его тело, но не сломила его дух. Ему сложно жить нормальной жизнью, сложно общаться с людьми, но он мужественно преодолевает себя.

Tom Harrell (photo © Cyril Moshkow, 2014)

Tom Harrell (photo © Cyril Moshkow, 2014)

Прошло 17 лет с тех пор, как на сцене нью-йоркского клуба Village Vanguard я впервые увидел Тома Харрелла. На пороге 70-летия он изменился: внешние проявления недуга, мучившего музыканта всю жизнь, стали намного легче. Том по-прежнему выглядит странным, чрезвычайно погружённым в себя и очень хрупким, но тремор почти отступил. Ему очень повезло со спутницей жизни: Анджела Харрелл познакомилась с будущим мужем, интервьюируя его как пациента, который успешно борется с тяжёлым заболеванием, и была так поражена красотой его творческого «я», что в 1992 году стала его женой.

Он сразу привлёк меня к себе, — говорила она впоследствии. — Он был таинственный, он был интригующий, и он раскрывался постепенно, как цветок, лепесток за лепестком. Я хотела понять его как личность. И чем больше я узнавала его, тем больше он мне нравился: чистота его духа, красота его личности. В нём не было ничего, что не могло бы понравиться.

Нужно признать, что совместными усилиями самого Тома, который сознательно боролся с болезнью, и его любящей жены был совершён настоящий подвиг, благодаря которому в мире продолжает жить, творить, писать музыку и гастролировать по свету один из величайших трубачей в истории джаза. Никто не знает, через какой ад пришлось год за годом проходить этому примечательному человеку, но все могут наглядно видеть, что по крайней мере на сегодняшний день он победил свой ад.

Мы слушаем тот самый состав, который мне довелось видеть живьём на фестивале в Молде в июле 2014 года. Джонатан Блэйк (Jonatan Blake) — барабаны, Угонна Окегво (Ugonna Okegwo) — контрабас, Эсперанса Сполдинг (Esperanza Spalding) — контрабас и вокал, Уэйн Эскоффери (Wayne Escoffery) — тенор-саксофон, Джалил Шоу (Jaleel Shaw) — альт-саксофон, Том Харрелл — труба и флюгельгорн. Фрагменты альбома «Colors of a Dream» (HighNote Records, 2013).

Jaleel Shaw and Tom Harrell, Molde Jazz Festival, July 15, 2014 © Cyril Moshkow

Jaleel Shaw, Tom Harrell, Molde Jazz Festival, July 15, 2014 © Cyril Moshkow


скачать как mp3 (14,7 Мб) | скачать как wma (7,57 Мб)
Остальные 714 джазовых подкастов

Опубликовано Джаз.Ру

Июнь 16th, 2016 в 3:26 пп

В Вашингтоне объявлены имена лауреатов премии NEA Jazz Masters 2017 года

оставить комментарий

infra13 июня в столице США Вашингтоне были объявлены имена лауреатов премии «Мастера джаза Национального фонда искусств» (NEA Jazz Masters). Как и в прошлом году, лауреаты 2017 года получат премии в размере 25 000 долларов каждый. 2017-го — потому что Национальный фонд искусств объявляет в летнем сезоне имена лауреатов следующего года.

Национальный Фонд искусств США, который присуждает премию — государственное учреждение. Таким образом, премия «Мастер джаза» — высочайшее для американского джазмена государственное отличие.

К именам почти полутора сотен людей джаза, уже удостоенных этого отличия, теперь добавлены ещё пять. Это:

Dee Dee Bridgewater, Dave Holland, Dick Hyman, Dr. Lonnie Smith, Ira Gitler

Dee Dee Bridgewater, Dave Holland, Dick Hyman, Dr. Lonnie Smith, Ira Gitler

  • вокалистка Ди Ди Бриджуотер (Dee Dee Bridgewater);
  • контрабасист Дейв Холланд (Dave Holland);
  • пианист Дик Хайман (Dick Hyman);
  • органист д-р Лонни Смит (Dr. Lonnie Smith);
  • а также удостоенный специальной премии имени Эй Би Спеллмана «Пропагандист джаза» (A.B. Spellman NEA Jazz Masters Award for Jazz Advocacy) писатель, журналист и преподаватель Айра Гитлер (Ira Gitler), который в 1960-е гг. был заместителем главного редактора журнала DownBeat, в 80-90-е участвовал в организации Нью-Йоркского джаз-фестиваля, а также стал соавтором и редактором «Биографической энциклопедии джаза» после смерти автора её первых двух изданий, Леонарда Фэзера.

Церемония вручения премии и концерт в честь лауреатов, как обычно, состоится в следующем году, а именно — 17 апреля 2017 в Кеннеди-Центре в Вашингтоне. Вход на концерт будет бесплатным, а для тех, кому не хватит места в зале, будет организована общедоступная интернет-трансляция.

ВИДЕО: Dave Holland Quintet «How’s Never»
Дейв Холланд — бас, Робин Юбэнкс — тромбон, Крис Поттер — саксофон, Стив Нелсон — вибрафон, Нэйт Смит — барабаны. Выступление на фестивале Jazz sous les Pommiers, Франция, 2009

«Джаз.Ру»: избранное. Маркус Миллер — человек-оркестр

оставить комментарий

storyСтрого говоря, этот текст — не только наше избранное: постоянный автор «Джаз.Ру» Константин Волков написал этот портретный очерк в 2006 г. для недолго просуществовавшего санкт-петербургского альманаха «Джаз-Арт», который возглавлял Владимир Фейертаг. Альманах вскоре перестал выходить, а уже вышедшие номера давно превратились в библиографическую редкость, поэтому мы решили, что 14 июня, в день, когда прославленный американский бас-гитарист Маркус Миллер отмечает 57-й день рождения, мы вполне можем воспроизвести в его честь текст, написанный 10 лет назад. В конце текста — небольшое послесловие, которого по понятным причинам не могло быть в тексте 2006 г.: несколько фактов из жизни Миллера за прошедшее десятилетие. Зато стопроцентно наш контент — фотосъёмка выступления Маркуса Миллера на фестивале «Усадьба Джаз» 2007 года.

Marcus Miller (photo © Cyril Moshkow, 2007)

Marcus Miller (photo © Cyril Moshkow, 2007)


Константин Волков (для альманаха «Джаз-Арт», Санкт-Петербург, 2006)
фото: Кирилл Мошков
KW

46-летний (теперь уже 57-летний! — Ред.) Маркус Миллер — басист, кларнетист, продюсер, композитор и т.п. — родился в нью-йоркском округе Бруклин, но, когда ему было 10 (то есть на рубеже 1960-х и 70-х), переехал с родителями северо-восточнее — в Куинс, точнее — в один из самых мрачных ныне районов Куинса, Джамэйку. Населенная преимущественно афроамериканцами, Джамэйка (Jamaica) представляет собой ряды унылых двухэтажных домиков, изредка перемежаемых не менее унылыми кирпичными многоквартирниками, до уровня третьего этажа исписанными граффити. Рядом ревут самолеты, заходящие на посадку в аэропорт имени Кеннеди, и то и дело проносятся электрички на Лонг-Айленд. В общем, самое подходящее место, чтобы стать обычным городским шалопаем.

Однако стать шалопаем юному Маркусу было не суждено. Сам он объясняет это так: родители помогли. Семья была (да и есть: родители Маркуса живы и здоровы, живут теперь на богатом Лонг-Айленде) очень музыкальная. Отец служил органистом в епископальной церкви, и Маркус, сколько себя помнит, — с самого раннего детства — постоянно что-нибудь бренчал на отцовском пианино. А родители, заметив его страсть к музыке, поддержали и развили её. Поэтому Маркус счастливо избежал уличных соблазнов чёрного гетто.

Marcus Miller (photo © Cyril Moshkow, 2007)

Marcus Miller (photo © Cyril Moshkow, 2007)

В восьмилетнем возрасте Маркус начал в школе учиться игре на блок-флейте, а когда переехал в Джамэйку — перешёл на кларнет (отец предлагал скрипку, но мальчик, лучше папы разбиравшийся в уличных понятиях, сказал, что со скрипкой его на улице будут бить). Система музыкального образования в Америке сильно отличается от нашей: там нет музыкальных школ как таковых. Элементарную игру на инструментах дети изучают в обычной средней школе, потому что практически любая школа, кроме обязательных общеобразовательных предметов, дает еще весьма широкий список electives — предметов по выбору. Набор этих предметов в каждой школе свой. И вершина музыкальной пирамиды Америки оказывается на недосягаемой высоте именно потому, что основание этой пирамиды чрезвычайно широкое: основы сольного и — особенно — хорового пения, а также игры на музыкальных инструментах (примерно в объёме первых классов российской музыкальной школы) предлагают практически все публичные школы США, а в некоторых школах существуют углублённые музыкальные программы.

Была такая программа и в Высшей Школе Музыки и Искусств в Куинсе, куда Маркус Миллер поступил в старших классах (сейчас это прославленное учебное заведение называется «Школа исполнительских искусств имени ЛаГуардиа»). Маркус специализировался там на кларнете, да ещё и брал частные уроки по этому инструменту; посещал он и занятия по теории музыки, композиции, а ещё — играл в школьном симфоническом оркестре.

И в то же время к нему пришла новая любовь — бас-гитара.

ВИДЕО: Marcus Miller «Power»
выступление на фестивале Jazz Lugano, 2008

В 13-14 лет он уже профессионально играл на бас-гитаре с пацанами из своего квартала. Играть на этом инструменте он научился по слуху, а как подбирать аккомпанемент к песням — ему намекнул отец: он показал мальчику, где в нотах популярных песен стоят буквенные обозначения аккордов. Базовые знания гармонии у Маркуса уже были, так что, зная гармоническую сетку песни, сообразить басовую партию было несложно. «Папа показал мне, как срезать дорогу», рассказывал он много лет спустя.

ДАЛЕЕ: продолжение биографического очерка о Маркусе Миллере, много фото, ВИДЕО  Читать дальше… »»»

Опубликовано Konstantin Volkov

Июнь 14th, 2016 в 4:24 пп

«Джаз.Ру»: избранное. К 75-летию: Чик Кориа, живой классик. Два интервью

один комментарий

interview12 июня празднует 75-летний юбилей Чик Кориа — один из наиболее влиятельных и авторитетных джазовых музыкантов мира, обладатель более чем двух десятков премий Grammy (точнее, на настоящий момент — 22) и более 40 номинаций на эту престижнейшую награду в области звукозаписи, а также множества других международных премий.

Обложка бумажного «Джаз.Ру» №2-2011 (фото © Павел Корбут)

Обложка бумажного «Джаз.Ру» №2-2011 (фото © Павел Корбут)

В 2012 г. престижную премию международной Ассоциации джазовых журналистов Jazz Award-2012 в категории «Лучшее фото года» получил постоянный автор «Джаз.Ру», публикующийся у нас с 1998 года — мастер российской джазовой фотографии Павел Корбут. Премии была удостоена его работа 2011 года «Пианист Чик Кориа», послужившая основой для обложки журнала «Джаз.Ру» №2-2011.

Chick Corea (фото © Павел Корбут, 2011)

Chick Corea (фото © Павел Корбут, 2011)

Вручение премии состоялось в августе 2012 на сцене московского фестиваля «Джаз в саду Эрмитаж».

Павел Корбут держит в руках Jazz Award за «Лучшее фото года»; сам кадр, получивший премию, показывает фестивальной аудитории секретарь московского отделения JJA — главный редактор журнала «Джаз.Ру» Кирилл Мошков (фото © Анна Филипьева)

Павел Корбут держит в руках Jazz Award за «Лучшее фото года»; сам кадр, получивший премию, показывает фестивальной аудитории секретарь московского отделения JJA — главный редактор журнала «Джаз.Ру» Кирилл Мошков (фото © Анна Филипьева)


Антонио Армандо Кориа (Чик — «Цыпа» — его музыкантское прозвище) родился 12 июня 1941 в Челси, штат Массачусетс (пригород Бостона). До 1958-го он жил с родителями в доме № 149 на Честнат-Стрит, которая в 2001 г. была в честь своего знаменитого уроженца переименована в Chick Corea Street. В 1956-м, когда Кориа учился в девятом классе, он был избран «президентом» своего класса и, согласно школьной характеристике, проявил себя «самым устремлённым к успеху, самым открытым для сотрудничества и самым музыкальным». Согласно той же характеристике, он тогда, в 15-летнем возрасте, хотел «стать джазовым музыкантом и писать песни». Его бывшие одноклассники вспоминают, что он был очень скромным, что его папа руководил любительским ансамблем, который играл на всех школьных мероприятиях (для тех мест это было необычно — во всех окрестных школах просто заводили пластинки), а сам Чик играл в школьном оркестре на трубе и аккомпанировал школьному хору на рояле.

Большая джазовая карьера Чика Кориа началась в Нью-Йорке в первой половине 1960-х гг. в составе джазовых коллективов, которыми руководили Монго Сантамария, Уилли Бобо, Хэрби Мэнн и Стэн Гетц. Тогда же он сделал первые сольные записи.

Важнейшим этапом в жизни музыканта стало приглашение в ансамбль великого революционера джаза — трубача Майлза Дэйвиса, в сотрудничестве с которым были записаны важные альбомы Майлза конца 60-х: «Filles de Kilimanjaro», «In A Silent Way», «Bitches Brew».

ВИДЕО: 29 августа 1970, Майлз Дэйвис играет на рок-фестивале на острове Уайт (Великобритания) 38-минутную импровизацию, позже названную им «Call It Anything».
В составе: Чик Кориа и Кит Джарретт — клавишные, Гэри Бартц — саксофоны, Дейв Холланд — бас-гитара, Аирто Морейра — перкуссия, Джек ДеДжонетт — барабаны.

С тех пор Чик Кориа неоднократно обращался к самым разным стилевым направлениям — от авангардного акустического джаза до фьюжн и пост-бопа. В конце 80-х и в 90-х годах Чик Кориа увлекся крупными концертными формами, им был создан фортепианный концерт с симфоническим оркестром (записан с Лондонским филармоническим оркестром), а также джазовые версии концертов В.А.Моцарта и другие крупные формы в манере crossover (на стыке джаза и академической музыки).

В разные годы Чик Кориа работал с самыми разными собственными составами — Circle, Return To Forever, Elektric Band, New Trio и др.

ВИДЕО: Чик Кориа со своей группой Return To Forever, 1973

На счету Чика Кориа — выступления на всех крупнейших и престижнейших концертных сценах Америки, Европы и Азии, участие в важнейших фестивалях и сотрудничество с прославленными музыкантами (Бобби Макферрин, Джон Маклафлин, Пако де Лусия, Хёрби Хэнкок, Эл ДиМеола, Джон Патитуччи, Бэла Флек и др). Чик Кориа выпустил более 100 альбомов.

ДАЛЕЕ: продолжение биографии Чика Кориа, много ВИДЕО, а также два интервью музыканта журналу «Джаз.Ру»  Читать дальше… »»»

«Джаз.Ру»: избранное. Народный артист Давид Голощёкин: настоящее большое интервью

оставить комментарий

interview10 июня 2016 народный артист России, скрипач, пианист, флюгельгорнист, саксофонист, вибрафонист и прочая, и прочая, и прочая, художественный руководитель Санкт-Петербургской филармонии джазовой музыки и просто легенда отечественного джаза Давид Голощёкин отметил 72-й день рождения. А всего два года назад, во 2/3 бумажном «Джаз.Ру» за 2014 год, мы публиковали его исполинское (13 журнальных страниц!) юбилейное интервью, которое взяла у Давида Семёновича зам. главного редактора нашего журнала Анна Филипьева. Теперь тот номер уже стал библиографической редкостью, и мы с удовольствием делаем биографическое интервью Давида Голощёкина достоянием более широких читательских масс. С днём рождения, маэстро!


Анна Филипьева,
редактор «Джаз.Ру»
фото: архив редакции
AF

10 июня 2014 народному артисту России, директору Санкт-Петербургской филармонии джазовой музыки Давиду Голощёкину исполнилось 70 лет.

Беседа с Давидом Семёновичем, которая легла в основу этого текста, состоялась несколько раньше юбилея, но планировалась именно как большое биографическое интервью. В конце концов, кто может лучше рассказать о юбиляре, чем он сам?

— Я часто рассказываю всем, что в одном репортаже Кирилл Мошков написал про меня «консерватор Голощёкин». И знаете, я горжусь. Это меня очень хорошо окрестили. Должен же быть консерватор! Хотя бы один (смеётся).

Давид Голощёкин (фото © Евгений Елинер)

Давид Голощёкин (фото © Евгений Елинер)

Первый и вполне естественный вопрос — почему джаз? Видите ли… Я недавно встречался с Марисом Янсонсом. Есть такой известный дирижёр. Это мой однокашник и на сегодняшний день мой самый близкий друг. Или вот Владимир Спиваков… Мы не просто учились с ним в одном классе, мы дружили! Дружим и сейчас, но редко встречаемся, к сожалению. Они пошли по академической стезе. Я же из школы-десятилетки при [Ленинградской] консерватории, где в ту пору — а это 50-е годы — господствовал такой консерватизм, что Голощёкин по сравнению с ними просто несусветный авангардист (смеётся). И даже не по идеологическим основаниям, а вообще по отношению к этому жанру. Там преподавали, как правило, престарелые люди старой закалки, настоящей хорошей старинной петербургской консерваторской школы. Джаз для них — это совсем какая-то ерунда, не более чем игра в ресторане. Хотя на самом деле никто из них без нот не смог бы сыграть даже «Чижика-пыжика», не говоря уж о каких-то там фокстротах. И вы знаете, я и сам долго думал уже в зрелом возрасте, почему же таки я пошёл в джаз.

Первый источник — это было радио. Оно представляло собой такой блин, который висел дома: «Говорит Москва» или «Говорит Ленинград», больше ничего там не было. Мне было лет шесть, и меня необыкновенно привлекало всё, что звучало музыкально. Тогда на радио было очень много классической музыки, но особенно мне почему-то нравились так называемые концерты эстрадной музыки. Что я мог там услышать? Естественно, никакого Эллингтона или Армстронга, а скорее оркестр Виктора Кнушевицкого или оркестр Ленинградского радио под руководством Николая Минха. Мне почему-то нравилось ощущение этого ритма, хотя, конечно, он был плохой и ни в какое сравнение не шёл с ритмами, которые я услышал потом у Армстронга, Эллингтона или у Гленна Миллера. Тем не менее, ритм там присутствовал. И были тембры саксофонов, которые, конечно, не играли crystal chorus, но сам звук почему-то меня завораживал. Я пока ещё безотчётно к этому относился, но мне нравилось слушать и Чайковского, и Бетховена. Это всё меня тоже невероятно привлекало. Но когда я слышал звуки эстрадной музыки — пусть корявые, советские, с какими-то неправильно сыгранными синкопами — это почему-то переворачивало мою душу.

СЛУШАТЬ: Эстрадный оркестр Всесоюзного Радио, дирижёр Николай Минх «Медленный фокстрот» (1950)

Дальше произошло следующее. У меня была бабушка, мать моего отца, которую он навещал по воскресеньям. Она жила с моей тётей. А тётя была коллекционером. Но коллекционером таким, знаете, мещанским. Слоники, книги — все издания, какие были, какие выходили по подписке, но которых она при этом не читала. И — пластинки! Она покупала всё подряд. Всё, что выходило новое. И у неё был патефон. С ручкой. Отец брал меня навестить бабушку, мы приезжали туда по воскресеньям обычно два раза в месяц. Я слонялся по квартире, на улицу меня не пускали, поскольку родители следили, чтобы я не общался с уличными мальчишками. Ну, мне скучно, нечего делать, и я лазил по всем этим статуэткам и пластинкам. А тётя Катя показала мне, как заводить этот патефон. И вот я, сидя в другой комнате, перебирал эти пластинки. Там было всё! Утёсов, Шульженко — всё, что хотите! И всё это меня увлекло. Особенно, когда мне попадался Утёсов. Я помню, что большое впечатление на меня произвела «Песня американского безработного» и «Бомбардировщики». И я хотел слушать, снова и снова это заводил, мне даже говорили из другой комнаты: «Что это ты всё слушаешь одно и то же?» Да потому что мне это жутко нравилось! «Мы летим на последнем крыле...» Это меня приводило в восторг. «Ветер холодный заморозил меня, руки больные дрожат…» Я ещё ничего не понимал, ничего не знал. Но в этом было что-то такое таинственное, что мне невероятно нравилось, невероятно увлекало. Мне хотелось слушать и слушать.

Обложка бумажного

Обложка бумажного «Джаз.Ру» с юбилейным интервью (фото © Евгений Елинер)

ДАЛЕЕ: продолжение большого биографического интервью Давида Голощёкина

СЛУШАТЬ: Леонид Утёсов «Песня американского безработного»

И вдруг однажды, роясь в этих пластинках, я нашёл нечто особенное. Надпись на пластинке гласила: «Солнце зашло за угол. Исп. на англ. языке». Эта запись свела меня с ума. Я крутил её бесконечно, ждал воскресенья, когда мы пойдём к бабушке, чтобы снова можно было послушать. Потом выяснилось, что это был оркестр Дюка Эллингтона. (Вероятно, всё-таки оркестр Рэя Нобла: именно в его исполнении тема Джонни Грина «The Sun Is ´Round The Corner» записана на пластинке Ногинского завода Грампласттреста 1935 г. , тогда как Дюк Эллингтон эту пьесу не записывал. — Ред.) И таких вещей я нашёл несколько. Вы же знаете эту историю? Был человек в торгпредстве в Англии, который каким-то образом умудрялся эти записи сюда сплавлять. Спасибо этому человеку, благодаря ему я полюбил джаз, и если б я мог найти его могилу, я пошёл бы и положил цветы, клянусь вам!

СЛУШАТЬ: Ray Noble «The Sun Is ‘Round The Corner»

В конце концов, когда мне исполнилось десять лет, тётя подарила свой патефон мне. И тут я уже сам стал бегать искать какие-то фокстроты, новые поступления — всю советскую эстрадную классику, всё, что было ритмично, синкопировано и напоминало то, что называется джазом. Впрочем, я ещё не понимал, что это такое.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, отец пообещал, что если я без «троек» окончу седьмой класс, он подарит мне приёмник. Я, конечно, старался. Такая перспектива — приёмник! Там же можно будет слушать разную музыку! Я только слышал об этом, но нигде ещё не видел и не крутил эти ручки! И вот однажды по дороге от бабушки мы зашли в гости к другу моего отца. Он жил недалеко, на улице Олега Кошевого, теперь она называется Введенской… Короче говоря, зашли мы к нему — а у него стоит магнитофон. «Днепр-5» или какой-то такой… в общем, огромный ящик. Отцов друг мне и говорит, как сейчас помню: «Хочешь послушать золотую трубу?» Я: «Конечно, да!» И он поставил Луи Армстронга. Я тогда не знал, кто это такой. Какой-то дядька с хриплым голосом, потом на трубе… И это меня свело с ума совершенно! Потом дал послушать какой-то «хрустальный рояль», что-то ещё такое… Короче, я окончил год без «троек», отец подарил мне приёмник «Рекорд» — с таким окошечком, которое светилось. Я стал крутить ручку — и это было что-то страшное! Сейчас этот «Рекорд» стоит у меня в музее. Я ловил все эти якобы джазовые звуки… впрочем, возможно, и на самом деле джазовые.

Однажды этот друг моего отца пришёл к нам. Они долго разговаривали, а я сидел и крутил приёмник. Он спросил: «Что, тебе нравится джаз?» Я говорю: «Ну, да, вообще…» Он посмотрел на часы. Было около половины одиннадцатого вечера, и тогда он сказал: «Подожди, через полчаса я тебе покажу кое-что…» Я продолжал крутить. Когда наступило 11:15, он повернул ручку, и раздались волшебные звуки «Take The A Train». Я не знал английского языка, к несчастью своему — в школе я учил немецкий. А тут — такое! И он спросил: «Тебе нравится?» А там, по-моему, играл Чарли Паркер. Представляете, это 1956 год, мне двенадцать лет. Собственно, Паркер уже умер, но всё это было свежо невероятно. И по понедельникам Уиллис Коновер делал передачу обо всём, что выходило нового — «New Releases». И вот друг отца сказал: «Передача идёт в также же время на этой волне каждый день, кроме воскресенья. Ты имей в виду». Я поставил чёрточку! Специально отметил, чтобы точно туда попасть. Ещё он сказал, что нужна хорошая антенна, и я всё опутал проволокой, в окно что-то выставил, чтобы только можно было слушать (смеётся).

СЛУШАТЬ: заставка радиопередачи Уиллиса Коновера на «Голосе Америки»

А окончательный и бесповоротный удар у меня приключился в том же году. Моя мама по образованию балерина. Она москвичка, окончила школу при Большом театре, но так случилось, что на выпускном ей попалась плохая пуанта, и она сломала на правой ноге большой палец. Всё! Карьера как начиналась, так и кончилась. Но она была очень музыкальным человеком, и всё, что нравилось мне, в принципе нравилось и ей. Она не была консервативным человеком, но, напуганная жизненной ситуацией, подходила к этому с большой осторожностью. Внутри ей это нравилось, но мне она этого не показывала. Когда я стал старше и увлёкся джазом, она сказала мне такую фразу: «Додик, ты плохо кончишь. Ты кончишь жизнь в ресторане». Но она дожила до времён, когда я открыл Филармонию джазовой музыки и даже получил звание заслуженного артиста. И тогда она поняла, что в жизни всё-таки что-то меняется.

Так вот, я увидел афишу, которая меня заворожила. Во весь большой стандартный плакат был изображён саксофон [и надпись]: «Джаз-оркестр Олега Лундстрема». Как сейчас помню, концерт был в Театре музыкальной комедии, а мы жили рядом, на этой же Итальянской улице. И я обратился к матери: «Мам, а как бы сходить на этот концерт?» — «Если у тебя не будет «четвёрок» и замечаний, то мы пойдём». И она взяла меня на концерт. Тут уже, конечно, я увяз бесповоротно. Это был концерт ещё с «шанхайцами». Они играли Гленна Миллера, я услышал «In The Mood» и массу других вещей, о которых и понятия не имел, причём в живом и совершенно классном звучании. Жаль, что не было магнитофона, чтобы это записать! Они хорошо играли эту музыку — очень добротно, по-настоящему, с ритмом, стройно, со свингом… Я пришёл домой и, помню, тут же бросился к пианино, стал подбирать всё, что запомнил, и тут у меня в голове совершенно чётко сверкнуло: «Это — мой путь. Эта музыка — моя!» Помню как сейчас, хотя прошло уже столько лет. Это был полный перелом.

ВИДЕО: оркестр Олега Лундстрема, начало 1960-х гг.

Потом кто-то из моих друзей сказал мне, что вообще-то спекулянты продают пластинки на рентгеновских снимках, и что музыка, которую играл оркестр — та же самая «In The Mood», которая у спекулянтов почему-то называлась «Линд-отель» — у них тоже есть. Ну, то есть на самом деле по действию фильма («Серенада Солнечной долины», 1941 — Ред.) было ясно, почему они её так называли. И вот, узнав, что «Линд-отель» можно купить у спекулянтов, я пошёл на Невский. Там был знаменитый магазин «Мелодия». Теперь там продают кроссовки, а раньше это был «центровой» магазин, где обычно продавали все новинки. Мне сказали, что там есть один такой парень в «лондонке». Вы знаете, что такое «лондонка»? Нет? Не застали это время… Это была такая адская мода — кепки из букле (грубая ткань с шишковатой поверхностью. — Ред.). И вот, значит, есть мужик в «лондонке», у него за пазухой лежат пластинки, которыми он торгует из-под полы. Я узнал, что стоит это дело, кажется, порядка 25 рублей. И я стал копить деньги из тех, что мама давала мне на завтрак. Накопил и, придя в этот магазин, действительно увидел человека в «лондонке». Тип с «фиксой» — ну, явно спекулянт! А мне 12-13 лет, мальчик. Я подошёл к нему, говорю шёпотом: «А у вас «Линд-отель» есть?» Он видит — мальчишка, явно не стукач, говорит: «У тебя деньги есть?» — «Да, есть». — «Покажи». Я показал ему деньги. Он из-за пазухи вынул что-то завёрнутое в газету. Сам диск я не видел, но рассказывали, что можно было прийти домой, поставить запись — а там ничего нет. Но я отдал ему деньги, он мне — свёрток, и я побежал со всех ног домой. Завёл, поставил с содроганием сердца и стал ждать, будет вообще что-нибудь или нет. И вдруг оттуда — «Па-да-бада, пап… пап… пап…»! И это была фантастика. Я запилил эту рентгеновскую плёнку, на которой просвечивали чьи-то лёгкие, буквально до дыр!

ВИДЕО: Glenn Miller Orchestra «In The Mood», 1941 (фрагмент фильма «Серенада Солнечной долины»)

Конечно, я сразу стал много играть на фортепиано, приходил в школу и на переменках играл всё, что слышал — весь этот «Линд-отель» от первой и до последней ноты. Конечно, получал замечания, родителей вызывали, потому что категорически запрещено было вообще играть на переменах, а тем более такое! У меня были неприятности. Но я втягивал в эту авантюру Спивакова и Янсонса. Мы всё время с ними это вспоминаем. Им это всё тоже было симпатично, а я был единственным в классе, кто хотел играть «буги-вуги», что-то такое ритмичное и синкопированное. Но я тогда ещё не понимал, что ж там такое в середине, когда вдруг кончается мелодия и отдельные инструменты что-то начинают играть, какое-то соло. Было в этом что-то такое магическое и невероятное. Потом мне подсказали, что это импровизация.

Вот так постепенно я всё это и открывал. Я собирал вокруг себя партнёров, которые мне «ассистировали». Сейчас мы вспоминаем об этом с улыбкой: я заставлял их на карандаш надевать канцелярскую резинку, открывалась крышка рояля, и они стучали по его басовым струнам, изображая контрабас. В основном невпопад, поскольку попасть в ноты из-под крышки очень трудно. А я в это время играл тему. Кончалось всё скандалом. Приходил завуч, вызывали маму, писали мне замечания, ставили «тройки» по поведению и так далее. Но эта страсть была совершенно неотвратимой.

Давид Голощёкин - вибрафонист...

Давид Голощёкин — вибрафонист…

И эти упражнения дали мне возможность импровизировать, когда на некоторых пластинках я слышал какие-то сольные фрагменты, в которых звучала не мелодия основной темы, а что-то ещё, что музыканты играли «от себя». И путём собственного анализа — мне некого было спросить — я понял, что это по сути вариации на эту тему по её аккордам. Вот оно что! Да тут можно играть своё! И тогда я окончательно понял, что никакой классики я играть не буду. Да, это очень приятно и замечательно — сыграть Моцарта, Баха или Чайковского. Я это всё хорошо играл, в общем-то. На меня возлагали большие надежды. Считалось, что я человек способный. Но сколько раз можно это играть? Два? Три? Десять? Больше чем десять раз играть мне не хотелось (смеётся). Было неинтересно! В общем, я понял, что такое импровизация, и мой путь был определён окончательно. А было это, наверное, уже где-то в девятом классе.

Давид Голощёкин - флюгельгорнист...

Давид Голощёкин — флюгельгорнист…

Кроме того, я играл в баскетбол. В то время, когда Спиваков после уроков оставался в зале и со страшной силой занимался на скрипке, я бежал в спортивный зал. Я даже создал команду. Собственно, меня интересовал мяч — и джаз. А что касается занятий, то это я делал из-под палки. И вот как-то выходя уже поздно вечером после баскетбола — было темно, часов десять, в школе никого уже не было — я вдруг услышал в коридоре звуки саксофона. В нашей школе! Это было что-то невероятное, всё равно что Pussy Riot в кафедральном соборе, понимаете? Звуки доносились из контрабасового класса в углу коридора, куда я мечтал попасть, чтобы подёргать струны, потому что понимал, что основа джаза — это когда контрабас играет «пум-пум-пум»… Но туда было не пробраться, потому что на всю школу у нас было всего два контрабасиста, и кабинет был закрыт на ключ: там же стояли два контрабаса. И вдруг я слышу, что из этого класса звучит саксофон! Я подкрался, приоткрыл дверь и увидел там человека. Он был постарше, явно сильно за двадцать, не из нашей школы. И он дул совершенно потрясающим субтоном (тогда я ещё не знал, что это такое, но теперь уже совершенно точно могу определить) что-то невероятно красивое и такое магическое! Я открыл дверь, заглянул. Он говорит: «Что тебе надо?» — «Да я так…» — «Ты что, никогда не слышал саксофона?» — «Нет, так близко не слышал» — «Ну, ладно, заходи. А ты кто вообще? На чём играешь?» — «Я скрипач». — «А на рояле можешь?» — «Да!» — «А мне саккомпанировать сможешь? Ну, что ты знаешь?» Он стал называть темы, но я их, конечно, не знал — кроме «Осенних листьев», поскольку мама брала меня с собой на концерт Ива Монтана, когда он приезжал, и, конечно, всё, что я там запомнил, я играл. А кроме того, уже появились всякие пластинки…

Давид Голощёкин - скрипач...

Давид Голощёкин — скрипач…

В общем, он говорит: «Ну, давай!» Я стал ему аккомпанировать. Он сказал: «Парень, а ты вроде бы хорошо соображаешь в гармонии». Оказалось, это был сын нашего преподавателя по скрипке, звали его Александр Сергеев. Что такое блюз, я толком не знал. Я знал «буги-вуги», но не знал, что это блюз (смеётся). Он мне показал, и я быстро это ухватил. Мы ещё помузицировали, что-то я ему саккомпанировал. Он говорит: «Слушай, а ты способный парень! Дай твой телефон. Я тебе как-нибудь позвоню». И он действительно позвонил, пригласил к себе домой — здесь рядом, на Владимирской площади, как сейчас помню. У него стоял какой-то большой магнитофон и огромные динамики, величиной вот с этот вот шкаф. Он спросил: «А ты слышал Стэна Гетца, Бена Уэбстера?» — «Нет, понятия не имею…» И он поставил запись. Причём это всё в качественном звучании, ламповый усилитель, всё как надо… Я ошалел.

Но самое главное — другое. Как-то он позвонил мне и говорит: «Ты знаешь, у нас здесь халтура, а пианист подвёл. Я тебя приглашаю сыграть». Это было в одной из школ. Я пришёл. Там была такая команда любителей и он — Александр Сергеев. Я что-то там такое поковырял, что мог, «по ушам». Никаких гармоний, никаких цифровок не было. Никто ничего толком даже не мог написать (смеётся)! Всё игралось по наитию. И я попал в эту обойму. Меня стали приглашать, обнаружив, что я талантливый парень. Дело было в девятом классе, мне было пятнадцать лет.

Дальше события развивались так. Когда я был в десятом классе, я познакомился с Юрием Вихаревым. Это общем-то легендарная питерская фигура, знаковый человек и один из первых моих учителей, хотя он — самоучка, самостоятельно научился играть на рояле. Никакой музыкальной школы, ничего такого, но у него был колоссальный вкус, колоссальное чувство, и он был осведомлённый — у него были пластинки! Он переписывался и встречался с Леонардом Бернстайном, имел неприятности с КГБ и всё такое. Но я как-то к нему прилип после того, как попал с ним на халтуру и мы вместе поиграли. Я стал ходить к нему домой, где собирались этакие посиделки шестидесятников: сухое вино, печенье курабье, кофе… Никакой водки или портвейна! Всё на высоком уровне! Я-то был ещё мальчишкой, впервые открывал всё это для себя. Там происходили философские беседы, рассуждения, ставили Колтрейна, Майлза, говорили о них… Там я даже впервые услышал Орнетта Коулмана! Но, знаете, мне это сразу жутко не понравилось. Консерватизм мой сказывался уже тогда, хотя потом я его полюбил. Просто я воспринимал боп, свинг, это было мне совершенно понятно, и тут вдруг — Орнетт Коулман с Доном Черри, «Lonely Woman», понимаете ли… Что это?! Фальшиво, нестройно, представляете? С моим-то консерватизмом — к тому же академическим, с чистотой тона! — и вдруг вот это вот… А куда деваться? Я ещё только школу оканчивал, Бахов играл и прочее — и вдруг я слышу такое!

СЛУШАТЬ: Ornette Coleman «Lonely Woman» (1959)

Они мечтали создать квартет: Вихарев на рояле, Миша Дворянчиков на саксофоне и барабанщик Стас Стрельцов. Им не хватало контрабасиста. А в ту пору найти контрабасиста было очень трудно. Те, что учились в консерватории, о том, чтобы дёргать струны, даже не помышляли. Только смычком! Был только один человек — Эрик Иоффе, игравший в заслуженном коллективе. Вот он иногда играл какую-то «стилягу» и дёргал струны. Больше никто ни о чём подобном даже не помышлял, потому что за это могли выгнать из консерватории, так что контрабасисты были на вес золота. И вот сидим мы, значит, такие… Они и говорят: «Мда, нам бы контрабасиста бы… Слушай, Додик, а ты же скрипач! Ты мог бы играть на контрабасе? Это же, в принципе, большая скрипка». Ну, я говорю: «Да, в принципе…» Вот так рассуждали, да! А дело в том, что это мне было бы действительно интересно, но я контрабас даже в руках ни разу не держал. Никак мне было не попасть в тот запретный класс. А очень хотелось!

Давид Голощёкин - контрабасист...

Давид Голощёкин — контрабасист… (фото © Елизавета Новикова, 2006)

И тут у меня в голове забрезжила перспектива. Меня ударило: появился шанс! Я же могу войти в джазовое сообщество! Халтуры халтурами, на рояле я с ними где-то что-то там подыгрывал, но тут-то уже серьёзное дело! Квартет а-ля Дейв Брубек! Им как раз хотелось сделать что-то в этом плане. Я сказал: «Знаете, я освою». Они к этому серьёзно, конечно, не отнеслись. Ну, освоишь — ладно. Я убежал, позвонил своим приятелям, стал узнавать, где можно взять напрокат контрабас. Нашёл старичка из Малого оперного театра, про которого мне сказали, что он давно уже на пенсии, но у него несколько контрабасов, и он даёт их напрокат. И действительно, за 10 рублей в месяц я взял у него самый маленький контрабас — три четверти. Большой мне не хотелось — уж очень он был… большой. Я побежал с этим контрабасом домой — благо, было недалеко — и, по-моему, не ходил дня три в школу. А жил я в ту пору один в отдельной квартире. Родители мои развелись, мама уехала в Москву. И вот суток трое, наверное, простоял я с этим контрабасом перед зеркалом, изображая из себя контрабасиста из «Серенады Солнечной долины». Даже не знаю, сколько я спал…

Ну, конечно, я быстро освоил контрабас — всё-таки родственный инструмент. Скрипач быстро может на него перейти. Обычно плохих скрипачей и виолончелистов как раз всегда и переводят на контрабас, поскольку это менее техничный инструмент, который не требует такой изощрённости, техники и виртуозности. В общем, я быстро его освоил, стерев себе все пальцы — это были страшные мозоли! У профессионалов-то уже просто жёсткие пальцы, а если ты играешь буквально минут по 15-20 просто подёргать… Даже сейчас, когда я беру контрабас, пять минут поиграю — и уже возникают мозоли. А тогда я стёр себе все пальцы, замотал их пластырем, пришёл, и сказал: «Ребята, я готов» — «Что, серьёзно?» — «Да» — «Ну, давай репетировать». Назначили репетицию.

Так начался этот знаменитый квартет, который стал готовить репертуар для концертов. Естественно, самым грамотным человеком оказался я, потому что я слышал гармонию. В результате я стал почти что художественным руководителем. Единственное что — я не был аранжировщиком, потому что как строить композицию, кто за кем и как играет, придумывали они. Я ещё ничего в этом толком не понимал. Но гармонию я им правил.

Юрий Вихарев (1936-1994)

Юрий Вихарев (1936-1994)

Мы стали усердно репетировать. Там были и собственные композиции Юрия Вихарева — довольно любопытные, на самом деле. В итоге мы попали на фестиваль в Таллин. 1961 год, 21 апреля — с этой даты начинается моя профессиональная джазовая деятельность.

После школы я пошёл в училище, которое не окончил. Я уже был нарасхват, поскольку с фестиваля приехал лауреатом, имел диплом, какой-то значок, и ходил по Невскому жутко гордый: вдруг я в фаворе! В джазовой элите! Мы стали выступать на всяких вечерах, в студенческих общежитиях и были адски популярны.

Тут началось уже другое, следующий важный этап. Конечно, не контрабас. Контрабасистом быть очень тяжело физически: таскать его по городу было жутко противно. А меня уже стали приглашать как контрабасиста. Это были редкие халтуры под праздники. И я попадал в эту обойму, но таскаться с контрабасом было тяжело, и я обленился уже до такой степени, что со мной всегда ходили какие-нибудь две понравившиеся мне девушки, страшно хотевшие попасть на тот или иной вечер. Я говорил им: «Так, несёте контрабас». А сам шёл за ними, руки в боки. Таким образом они сзади заходили в помещение, и их пускали бесплатно.

В конечном счёте — и, конечно, не только поэтому — я понял, что фортепиано как инструмент с широкими возможностями привлекает меня больше. К тому времени у меня появился магнитофон и записи. Я уже знал, кто такой Уинтон Келли, Эрролл Гарнер, Бад Пауэлл, и всё это меня, конечно, влекло. Я много занимался на рояле, мне хотелось это играть.

В истории нашего питерского джаза был такой октет ЛИТМО, Оптико-механического института. Руководил им Игорь Петренко. Он играл у Вайнштейна, потом руководил всякими бэндами. Он был партнёром Геннадия Гольштейна — тоже альтист. Писал собственные аранжировки и неплохо импровизировал. Вот он и руководил этим студенческим октетом. Но их пианист окончил институт, и его услали по распределению. Место оказалось свободным. А поскольку я уже был на виду, семнадцатилетний вундеркинд, они предложили мне участвовать. Играли они довольно неплохо. У них были хорошие аранжировки, написанные как раз Игорем Петренко. Ещё был такой трубач Ярослав Янса… Это всё продвинутые вайнштейновские люди, хотя там и не было особых импровизаторов. Там, кстати, делал свои первые шаги и приведённый мною Сева Новгородцев — он заменил там тенориста, которого тоже услали. Там мы подружились. Но это уже другая история.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Так я окончательно переключился на фортепиано, и понял, что это мой путь. Никаких дудок я тогда ещё в руки не брал. Я стал писать свои композиции и аранжировки. Это был очень важный этап моей жизни. Я углубился в познание джаза более серьёзно, потому что у людей были записи, были пластинки. Мы даже выступали на Ленинградском телевидении в программе «Горизонт» — это было такое довольно прогрессивное по тем временам детище телевизионной молодёжи, и мы играли там джаз. Был такой Григорий Франк, который вёл «Джазовую лабораторию» по Ленинградскому телевидению. Но не забывайте, что это начало шестидесятых годов вообще-то, время жуткое. Но моя карьера пошла в гору. Я уже познакомился с Геннадием Гольштейном и все свои свободные вечера ходил слушать оркестр Вайнштейна. Моей неосуществимой мечтой на тот момент стало попасть в квинтет Гольштейна-Носова, оркестр Вайнштейна и играть там на рояле. Но это, конечно, было для меня невероятно.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

В общем, октет ЛИТМО — это был серьёзный джазовый шаг. Но вскоре всё это развалилось, потому что все окончили институт, и всех услали в разные концы Советского Союза. Ну, а мне предложили работать в Ленконцерте с певцом Мартиком Ованесяном, который был знаменит тем, что пел такой хит: «Шагай вперёд, мой караван, огни мерцают сквозь туман». Мартик был другом моих родителей и хорошо знал меня с детства. Он услышал, что я такой джазовый вундеркинд, позвонил и сказал: «Слушай, а где ты работаешь? Мне нужен ансамбль! Давай, создавай ансамбль — и ко мне». Он был армянин, репатриант из Болгарии, хвативший немножко полуевропейского лоска, и, в общем-то, поплёвывал на идеологию. Пел какие-то итальянские песни, ну и позволял, конечно, нам играть.

СЛУШАТЬ: Мартик Ованесян «Шагай вперёд, мой караван»

Это был мой первый состав. Я позвал туда Севу Левенштейна — он же Новгородцев — который, вообще-то, тогда уже ходил на судне помощником капитана. Мы познакомились с ним на танцах оркестра Вайнштейна. Стояли, слушали и как-то пришлись друг другу по нраву. Он пригласил меня руководить их ансамблем в Макаровском морском училище, только из этого ничего не вышло. Но зато мы с ним подружились. Он играл на теноре, ему тоже жутко нравился джаз, и на этой почве мы сошлись.

Я вызвал его, и ему пришлось изобразить язву желудка, чтобы его списали на берег, потому что его отец был начальником Эстонского пароходства, и Севе было очень трудно «закосить» от этого дела. Он приехал сюда, я пробил ему здесь какую-то временную прописку — прописка же ещё была очень важна в ту пору, это же было жуткое дело! Но ему сделали, Мартик Ованесян помог. И вот мы стали работать вместе.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

На контрабасе у нас был Виктор Смирнов, который играл у Вайнштейна. Замечательный музыкант! Умер в Америке. Страшнейший антисоветчик, жутчайший совершенно! Большего антисоветчика я не встречал в своей жизни. Он ходил во всём американском, доставал костюмы в комиссионных, ботинки, шузы, рубашки баттен-даун, шляпы… Но в итоге в Америке он плохо кончил — спился, заработал цирроз печени и умер. Он играл как Рон Картер! Но он-то думал, что лучезарные американцы все любят джаз, а когда приехал туда в 1974 году, убедился, что это совсем не так. Начал писать мне письма: «Старик, всё, оказывается, не так…» Для него это была трагедия, он потому и запил.

Короче говоря, это был довольно неплохой джазовый состав, но всё очень быстро кончилось. Настолько быстро, что я даже, пожалуй, не могу назвать этот этап ключевым. Естественно, я был там стержнем. Мы играли какие-то эстрадные песни, но нам позволялось сыграть на концерте и две-три джазовые вещи, и это было чудесно! Всё-таки 1963-1964 год…

Далее произошло ещё одно потрясающее событие в моей жизни — одно из самых счастливых, могу вам сказать. Мне пришлось «закосить» от армии. В книге «Диалог со свингом»  об этом подробно написано.

Я бегал от армии два года, но за меня очень плотно взялся военкомат, и в конце концов меня через отдел кадров сняли с гастролей, отправили в Питер и угрозами заставили идти сдаваться. Но у меня был отступной вариант, и я оказался в больнице. И вот так лежал я, как бы выздоравливал, и в этот момент ко мне в больницу пришёл Геннадий Гольштейн, с которым мы уже дружили. Он говорит: «Ты знаешь, у нас тут меняется вся ритм-группа. Мы тебя приглашаем пианистом в оркестр Вайнштейна». Для меня это был, вы знаете, один из самых счастливых дней! До сих пор вспоминаю. Моя самая сокровенная мечта! Я понимал, что такое вряд ли случится, но это случилось, и где-то с января 1965 года я стал играть в квинтете с Гольштейном и Носовым и в этом оркестре. Это был абсолютный джаз. В книге Фейертага написано, что каждый день я ходил на работу как на праздник и буквально не знал, куда себя девать в понедельник, поскольку понедельник был выходной. Вот это, наверное, был важнейший этап моей жизни, который уже окончательно сформировал меня как джазового музыканта.

Полтора года я проработал в оркестре Вайнштейна, а затем была работа в оркестре Эдди Рознера, потому что оркестр Вайнштейна разогнали в результате наших неудавшихся гастролей в Швеции. Это тоже отдельная история. Не знаете её? В общем, дело было так. Работали мы как-то на танцах, и пришёл шведский импресарио. Кто-то из наших людей его привёл. Он услышал нас и говорит: «Потрясающий оркестр! Я хочу пригласить вас в Стокгольм на гастроли». Но это была полная утопия, потому что, во-первых, в этом оркестре играли сплошные антисоветчики, уже заклеймившие себя в глазах КГБ (смеётся), и нас бы в жизни за пределы страны не выпустили бы. А во-вторых, это же был танцевальный оркестр, который даже не работал в концертной системе. Но Вайнштейн был человек с большим юмором, хотя и был бит судьбой. Он пошутил, что, мол, да, конечно, мы с удовольствием приедем. И дал шведу свой домашний адрес, чтобы швед мог прислать приглашение. Они же ещё не понимали, что это Советский Союз и всё совсем не так, как у них.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Однако спустя два или три месяца пришло письмо, мол, всё, у вас гастроли, 15 и 16 октября два концерта в Стокгольме. Афиша есть, билеты продаются… Вайнштейн в ужасе приносит это письмо: «Ребята… Там продаются билеты, афиши… Мы, конечно, никуда не поедем, никто нас никуда в жизни не выпустит…» Что делать? Стали тихонько ожидать развязки этой истории. И она наступила. Был очередной концерт в Театре Эстрады, где мы раза два, может быть, в полгода играли. Фейертаг тогда уже делал свой [цикл] «Знакомьтесь, ленинградский джаз». В общем, всё как положено, сыграли мы этот джазовый концерт, Вайнштейн сказал: «А сейчас, пожалуйста, не расходитесь». Никто ничего не подозревал. Нас собрали, он и говорит: «Ребята, дело в том, что с завтрашнего дня нашего оркестра нет».

А случилось следующее. Вайнштейн, конечно, шведу не ответил, и мы никуда не поехали. Швед пожаловался в своё министерство иностранных дел, а их министерство иностранных дел пожаловалось нашему министерству иностранных дел, которое в свою очередь пожаловалось в министерство культуры. Министром культуры был тогда Пётр Нилыч Демичев. Он сказал: «Что? Кто? Как сорвали гастроли?! Какой оркестр? Чтобы завтра его не было!» Вот так и случилось. Естественно, после концерта директор вызвал Вайнштейна, и он узнал в этот же день, что с завтрашнего дня мы расформированы, кто куда. В рестораны ли, на танцы — но оркестра такого больше нет. Приказ уже подписан. Это, конечно, была жуткая трагедия, в том числе и для меня, поскольку кончалось моё счастье.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

А что же дальше? Идти в какой-то кабак или в кино перед сеансами играть? Это же жуть! Как быть? И вдруг проходит буквально 2-3 дня, и мне звонит Гольштейн: «Ты знаешь, тут приехал директор оркестра Рознера, и нас приглашают, десять человек, в том числе и меня. Он хочет делать лучший в Советском Союзе джазовый оркестр». Это 1967 год. Зарплату предложили в два раза больше, чем у Вайнштейна. Суточные, проезды, гостиница — всё оплачивается! Ну, то есть невероятная манна небесная. И вот мы все приехали в Москву.

Это был очень любопытный эпизод моей жизни. Конечно, я был страшно счастлив, потому что продолжалась моя джазовая карьера. Можно было играть джаз! Правда, дело плохо кончилось. Я как-то подвыпил… Это был, по-моему, день рождения моей мамы, она жила в Москве в ту пору. Не то чтобы я был пьяный, но выпил. А вечером был концерт. И я был жутко раздражён тем, что приходилось играть всякие советские песни, аккомпанировать певицам… Барабанщики у Рознера менялись: был барабанщик для советских песен, и был Стасик Стрельцов, который играл только джаз. А пианист и контрабасист обязаны были играть всё. И эти песни, которые я ненавидел, мне играть не хотелось. Я пришёл за час до концерта, и, не снимая пальто и шляпы (была осень), сел разыгрываться за рояль. Вдруг появляется Рознер, подходит ко мне и говорит: «Золотко, а где все остальные музыканты?» Я говорю: «Не знаю, Эдди Игнатьевич», и вдруг спрашиваю его: «Босс, скажите, мы сегодня будем играть джаз или опять это дерьмо?» Прямо так и сказал, и ему это, конечно, страшно не понравилось. «Какое дерьмо?» — «Ну, все эти песни!» — «Ну, золотко, мы же должны…» — «Нет, я не хочу!» В общем, я высказал ему всё, что хотел сказать по этому поводу. Впрочем, причина дальнейших моих неприятностей была не только в этом. Мы проработали у Рознера девять месяцев, а затем нас всех уволили под предлогом того, что больше не могут оплачивать наше пребывание. Московской прописки-то у нас не было! Хотя до того момента это никого не волновало.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Ну и в связи с этим у меня началась новая эпопея, потому что все куда-то разбежались, Гольштейн с Носовым ушли в оркестр радио к Вадиму Людвиковскому, а на рояле там уже играл Боря Фрумкин, и я не был нужен. Я уехал обратно в Ленинград. Но Рознер напакостил мне невероятно! Он не знал, куда кто устроился, но прислал «телегу» в Ленинградское управление культуры, что вот такие-то и такие — перечень всех, включая меня — антисоветчики, ненавидящие всё советское, готовые разбить об колено пластинку Чайковского. А мне же работать надо, хлеб какой-то есть, понимаете?

Я пришёл в Ленконцерт устраиваться, а мне говорят — нет. Причём каждый хотел бы меня получить, любой состав в ресторане или где-то ещё, потому что я уже был заметным человеком. Не так много тогда было музыкантов, это сейчас их много, а тогда был дефицит. Я был почти как Эллингтон (смеётся). Но — не берут. Ни в кино, ни перед кино — никуда. Потом уже мне сказали: «Ты знаешь, на тебя есть какая-то бумага…» Да, в этой системе можно было работать только так. Это не то, что сейчас: пришёл, договорился с рестораном — и ты играешь, тебе платят деньги. Что ты! Никуда! В общем, полтора года я так болтался, перебиваясь. Друзья приглашали меня кого-то подменять, просто чтобы я с голоду не умер, потому что жалели. А я же больше ничего не умею делать! И всё равно мы играли.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Мы собирались в джаз-клубе «Квадрат», что-то там репетировали, что-то играли урывками, как могли. Джаз-клуб же постоянно устраивал концерты. Редкие — но они были. И, конечно, я был участником. К этому моменту я уже освоил флюгельгорн. Скрипку я так и не трогал, она долго ещё пылилась у меня на шкафу. А я мечтал создать квинтет по типу гольштейновского, чтобы там была труба с тенором или альтом (альт-саксофоном. — Авт.).

В итоге собралась такая компания. Мы играли на халтурах, на каких-то вечерах, перед праздниками и так далее. К счастью, однажды вдруг раздался телефонный звонок. Звонил директор Дома Культуры имени Дзержинского, друг моего отца: «Ну, что ты болтаешься? Давай, у меня есть шесть единиц. Мне нужен ансамбль в этот клуб». Ментовский клуб! Он и сейчас существует, только называется Культурный центр Главного управления внутренних дел. А тогда назывался ДК имени Дзержинского. Директор был очень прогрессивным человеком, в этом ДК впервые выступили Розенбаум, Жванецкий. Высоцкий там выступал. Все те, кого не могло быть на других сценах, там были. Потому что это не министерство культуры, это другой департамент, Управление внутренних дел.

Я пришёл, переговорил — действительно! Ну, правда, работа такая… Райотделы милиции, все ментовские общежития, танцы для ментов в этом же ДК и обслуживание мероприятий. То есть перспектива в принципе не радужная, но зарплата приличная. Мне положили 140 рублей. Это было очень много, даже больше, чем у инженера. Хлеб!

Дали мне «красную книжечку». Я был старшим лейтенантом и руководителем оркестра Главного Управления внутренних дел (смеётся). Меня знал каждый постовой в городе. Мы проработали там семь лет, и объездили всё! Я собрал в ансамбль своих ребят, с кем я играл, первый мой состав. Была база, можно было репетировать. И, в конце концов, у нас были концерты, и на этих танцах мы всё равно — и в том числе вопреки недовольству публики — играли джаз! Конечно, приходилось иногда ездить и по ментовским общежитиям, и вы можете себе представить, что это был за дикий ужас и что за контингент, но никуда не деться. Но мы работали не каждый день. График был довольно щадящий: десять выступлений в месяц, а двадцать дней мы баклуши били и занимались чем угодно. И там началась новая эпоха создания моего собственного ансамбля, который берёт начало 28 декабря 1967 года. 28 декабря 2012 года исполнилось ровно 45 лет с того момента, как существует ансамбль Давида Голощёкина.

Давид Голощёкин (справа) на сцене ДК имени Ф.Э.Дзержинского 21 декабря 1978 г. (фото © Павел Маркин)

Давид Голощёкин (справа) на сцене ДК имени Ф.Э.Дзержинского 21 декабря 1978 г. (фото © Павел Маркин)

Моим первым потрясением от встреч с великими людьми, конечно, была история с Эллингтоном. Это невозможно забыть. Ведь где мы играли? Мы варились в собственном соку. Эдди Рознер, Вайнштейн, Театр Эстрады… В 1962 году приехал Бенни Гудман. Это была первая встреча [с джазовой легендой]. Я тогда я участвовал в подпольном джем-сешн в актовом зале Университета, за что потом уволили секретаря комсомольской организации. Кагэбэшники не уследили. Как сумел джаз-клуб «Квадрат» организовать всё это дело, что они не смогли уследить — не знаю. Я, помню, пробирался через какие-то окна, через какие-то крыши в этот актовый зал, всё это было ночью… И мы там играли. Здесь, в моём музее есть фотографии. Самого Бенни Гудмана на джеме не было, но были Зут Симс, Фил Вудз, Мэл Луис, Билл Кроу, Виктор Фелдман… Ну что ещё надо? (Смеётся) Это колоссально! И мне удалось сыграть с ними. Мне было 18, и я даже аккомпанировал на рояле Филу Вудзу. Это было моё первое соприкосновение. Невероятное! Как в угаре, понимаете?

Но Дюк Эллингтон — отдельная история. Это был 1971 год. Я только-только начал работать во Дворце Дзержинского. Все мои ребята были в отпуске. А ведь что такое концерт оркестра Дюка Эллингтона? Для тех людей, кто понимал, это было всё равно что явление Христа народу! Ну, конечно, я купил билеты на все концерты. Их было четыре, в Октябрьском зале. Билет, как сейчас помню, стоил 10 рублей. При зарплате 110-120 рублей десятка за билет — это, в общем-то, достаточно ощутимо. Но, конечно, мы купили. Узнавали заранее, стояли в очереди… Это было сумасшествие! И когда мы увидели всех этих потрясающих людей и самого Дюка… трудно передать, что переживали люди, которые понимали, кто это. А в ту пору таких людей было много — людей, понимавших, кто такой Эллингтон, что такое джаз. Такое было поколение! Альтернативы ещё не было. Ни попсы, ничего такого. Рок-музыка, «Битлз» занимали какую-то часть молодёжи, но только не тех, кто уже был причастен к джазу. Поэтому для джазового сообщества это было невероятное событие.

После концерта мы, полночи сидели обсуждали, потом выпивали… Конечно, ни у кого и в уме не было, что можно подойти поговорить с музыкантами Дюка, дотронуться, попросить о чём-то… Это жестоко каралось, нас предупреждали. Да это и бесполезно было! Тебя тут же упаковали бы в машину и увезли, всё.

И вдруг на следующий день после первого концерта Эллингтона у меня раздаётся звонок: «С вами говорят из управления культуры, инспектор такой-то». Я сейчас забыл фамилию. Мне в жизни никто из управления культуры не звонил. Да я и сам к нему близко не подходил. «Дело в том, что завтра в Доме Дружбы состоится встреча оркестра Эллингтона с музыкальной общественностью, и вы должны собрать ваших друзей, с кем играете джаз, и сыграть для Эллингтона получасовую программу, показать, что такое советский джаз». Я был в полной уверенности, что кто-то из моих корешей решил меня разыграть (смеётся). Я говорю: «Кончай трепаться! Кто это говорит?» А голос совершенно незнакомый. И неподдельный такой: «Никто и не треплется! С вами говорит такой-то, вы должны прийти на Невский, 40, в такую-то комнату, такой-то кабинет, я вам всё объясню». А я жил рядом, буквально в десяти минутах ходьбы. Ну, говорю, мол, хорошо. Сам думаю: «Неужели розыгрыш? Пойду всё-таки…» Через 15 минут я был там. Бегом прибежал. Тогда никакой охраны там не было, это сейчас там «куда? что?» и так далее, а тогда я просто вошёл, нашёл этот кабинет на третьем этаже, открыл дверь. Там сидит мрачный человек… Он меня сразу узнал, естественно, потому что нас всех в лицо знали. «А, пришёл? Хорошо. В общем, слушай», — и начал мне рассказывать. — «Мы знаем, что ты играешь джаз в джаз-клубе «Квадрат». Собирай своих друзей, надо сыграть и показать Эллингтону наш советский джаз. Никому никаких приглашений! Вот именные билеты, прямо сейчас звони всем. Давай фамилии, список…» А в ту пору я сотрудничал с Сеней Чебушевым и Виктором Игнатьевым. Это оркестр радио. Там стариков всех уволили, и пришла новая волна — люди, причастные к джазу. Володя Яковлев — хороший барабанщик, с которым мой первый диск записан, контрабасист Володя Лерман. Я им тут же позвонил. Они мне, конечно, не поверили. Я говорю: «Ребята, дело в том, что я в управлении культуры сейчас нахожусь, и это правда! Ситуация такая, что надо сыграть для Эллингтона (смеётся)».

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

А как всё вышло? Потом мой хороший приятель фотокорреспондент «Ленинградской правды» рассказал. Он сопровождал Эллингтона, когда тот приехал. Первый день. Куда его повели? В Эрмитаж! Он же эстет, да к тому же ещё и художник, как мы все знаем. Он чуть ли даже и не сам об этом попросил. Два часа они ходили по Эрмитажу, потом обед, концерт и так далее. И вот он спрашивает главное сопровождающее лицо: «Скажите, а у вас в Ленинграде играют джаз?» Ну, как можно сказать «нет» в ту пору? У нас же есть всё! Самая мощная армия, самое лучшее правительство! «Конечно, играют, мистер Эллингтон!» — «А нельзя ли встретиться с музыкантами, послушать их, вместе с ними сыграть?» Это был страшнейший вопрос, поскольку это никак не укладывалось в протокол. Какая может быть встреча, да ещё и с джазистами! Они же все несусветные антисоветчики, если вообще не агенты ЦРУ! Но сказать «нет»… Он обращается к младшему помощнику: «Слушай, а у нас есть джаз?» Тот: «Есть, есть! У нас Голощёкин есть». — «Найти, срочно поговорить, чтобы завтра они были!» А Эллингтону говорит: «Да, мистер Эллингтон. Завтра у нас в Доме Дружбы встреча с музыкальной общественностью (она действительно была запланирована), и вы увидите музыкантов».

Короче говоря, мы впятером пришли туда за час. Наметили, что мы в эти полчаса сыграем, порепетировали. Зал заполнился, но это в основном были представители исполкома, обкома, КГБ, МВД — одни мужики! Вот она — музыкальная общественность. Среди них были [из настоящей музыкальной общественности] только Андрей Петров и Александр Колкер. Изначально у них в программе стояло показать Эллингтону [фильм] «Девятьсот дней блокады», но в результате этого не случилось. Ну, в общем, этот самый человек из комитета по культуре скомандовал: « Всё, давайте». Все уселись. Первые ряды остались свободными. Вдруг входит Эллингтон почти со всем оркестром — ну, может быть, две трети состава. Входит, все аплодируют, он садится в первый ряд, мы играем программу. Играли квинтетом с трубой и тенором, я за роялем, и всё свои композиции. А последнюю вещь играли в трио и сыграли что-то эллингтоновское. Закончили. Дюк встал, стал аплодировать и что-то говорить. Подбежала переводчица. С микрофоном всё было продумано, потому что мало ли что человек может говорить? Иностранный агент! А он сказал: «После такого прекрасного пианиста я нуждаюсь в реабилитации». И пошёл на сцену. В музее Филармонии есть эта фотография.

Давид Голощёкин на флюгельгорне, Дюк Эллингтон на рояле. Фото © Феликс Соловьёв, 1971

Давид Голощёкин на флюгельгорне, Дюк Эллингтон на рояле. Фото © Феликс Соловьёв, 1971

А сцена же потрясающая была! Посредине рояль, а над ним, наверное, полуметровый профиль Ленина и такими же полуметровыми буквами написано: «Ленинские заветы живут и побеждают». И там был, по-моему, корреспондент New York Times, который сделал этот потрясающий снимок (имеющийся у нас снимок сделал советский фотожурналист Феликс Соловьёв. — Ред.). Я потом встретился с ним в Нью-Йорке спустя много лет. Я стою около рояля, указываю рукой на клавиатуру и говорю: «Пожалуйста, сыграйте что-нибудь». Дюк смотрит на меня, садится и начинает играть вступление к «Satin Doll». Все мы играли это тысячу раз, но басист почему-то не вступает. Барабанщик заиграл, а этот — стоит. Тысячу раз ведь играл, замечательный музыкант! А тут он оказался просто в шоке, потому что не может же быть такого — сам Дюк играет! А я стою рядом тоже зачарованный — Дюк же играет! Состояние трудно вам передать. Четыре такта… Восемь тактов… Бас не играет! Володя Лерман толкает меня: «Слушай, возьми бас, ты же играл! Я забыл гармонию…» Ну, я взял — такая возможность! — и заиграл. Проблемой это для меня не было, тем более что темп небыстрый. Но Дюк слышал, что тактов 16 контрабас молчал, а потом вдруг заиграл. А я тут рядом прямо стою, только с другой стороны. Он смотрит в зал, как всегда улыбаясь, а тут обернулся и жутко удивился, что тот самый пианист играет на контрабасе, и правильные ноты, в общем-то. Проходит с полминуты, я успел сыграть, наверное, полквадрата. Володя говорит: «Отдай контрабас, я вспомнил!» Я отдал ему инструмент, он заиграл дальше. Я думаю: «А что ж мне теперь делать?» И тут я что-то обнаглел. А я взял с собой на всякий случай флюгельгорн и скрипку — вдруг джем? Я быстро побежал за кулисы, вынул свой флюгельгорн, Дюк как раз закончил своё соло, и я у него из-за спины, заиграл соло на флюгельгорне. Он обернулся в невероятном удивлении: опять этот тип, который играл на рояле и на контрабасе, теперь ещё и на флюгельгорне! Я довольно так неплохо, уверенно играл. У него было удивлённое и ободряющее лицо. А я, перехватив этот взгляд, напыжился и выдал что-то совершенно невероятное, чего обычно не играл. Тут на сцену выполз, по-моему, полупьяный Пол Гонсалвес и вступил на соло. Я это увидел и думаю: «Ну, сейчас я их добью!» Схватил свой футляр, достал скрипку, подбежал к микрофону, и когда Пол доиграл — а играл он долго, квадратов, наверное, семь или восемь — я вступил на скрипке! Дюк оборачивается: кто это на скрипке играет? Когда я доиграл соло, он уже даже не аккомпанировал, а просто сидел и смотрел. Мне пришлось закончить тему. Тогда он встал, подошёл ко мне, обнял и сказал по-английски: «Ну, ты гангстер! Если ты приедешь в Нью-Йорк, мы все останемся без работы!» (смеётся). И мы опять сели и заиграли «C-Jam Blues».

Но тут уже подбежали люди, взяли его под руки и увели. Он буквально растаял в воздухе, знаете, как старик Хоттабыч. Вот был — и нету. А я только стоял как в каком-то летаргическом сне и думал: «То, что сейчас произошло — правда, или мне это приснилось?» И только люди подходили ко мне, все эти чиновники, жали мне руки и говорили: «Ну, ты молодец, Давид. Ну, ты дал! Показал, что такое советский джаз. Ты победил Эллингтона!» Для них это было соревнование.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Вот такая история. Конечно, для меня это стало потрясением на всю мою жизнь, хотя дальше мне пришлось встречаться и играть с разными музыкантами, в том числе и с довольно известными. В 1987 году у меня был замечательный тур в Финляндии с гитаристом Барни Кесселом. Меня пригласили финны. Ленинград и Турку — города-побратимы, и меня отправили туда представителем от Ленинграда. А там был джазовый фестиваль, где главным гостем был Барни Кессел. Легендарный человек! Он рассказал мне столько историй про Чарли Паркера, про Билли Холидей, с которыми он работал… История из первых уст! Играть с таким человеком — счастье. Мы с ним общались каждый день, и, несмотря на моё тогда ещё не очень хорошее знание английского языка, всё-таки я многое сумел от него услышать, а главное — поиграть с ним. Концертов шесть, наверное, мы сыграли вместе. Финские музыканты и два гостя — я и он. И это, конечно, тоже было потрясающе.

Дальше была эпопея с Дейвом Брубеком, который приехал, и которому я устроил приём. Всё было сложно, это был 1987 год… Я тогда открыл такой «пробный» джазовый клуб в нашем порту, который где-то два раза в месяц по субботам собирал людей. Как раз это совпало с приездом Дейва Брубека, и мне удалось через друзей договориться, чтобы он приехал туда. Есть его фотографии на сцене. Там мы с ним вместе тоже поиграли, после чего появился Игорь Бутман, у которого был концерт в Юбилейном дворце спорта, и во втором отделении он нас пригласил на сцену, мы поиграли вместе с ним. Это было публичное выступление, но после встречи с Эллингтоном такого впечатления оно на меня уже не произвело, могу сказать честно.

А дальше была уже череда разных встреч, поездок в Америку. Там я уже с кем только не играл, но это уже не было для меня таким откровением. И уже вряд ли будет, потому что сейчас просто таких людей уже нету.

Давид Голощёкин в США (Салем, штат Небраска), начало 1990-х. Фото © Александр Смирнов

Давид Голощёкин в США (Салем, штат Небраска), начало 1990-х. Фото © Александр Смирнов

Мне удалось сыграть концерт с Диззи Гиллеспи в концертном зале «Россия», когда он приезжал в 1991 году. Это тоже была очень интересная, потрясающая встреча. Меня вызвал Алексей Баташёв. Они решили показать в первом отделении цвет нашего российского джаза. Если вы помните, там были Герман Лукьянов, Игорь Бриль, и меня позвали из Питера, чтобы показать Диззи Гиллеспи. Ну, я приехал рано. Сказали, что у Диззи будет саундчек, а он на него не пришёл. И получился смешной момент. Его ждала большая толпа. Думали, что вот он должен прийти в четыре часа, а он спал. Ну, все и рассосались. А я что? Мне деваться некуда. До семи часов вечера надо сидеть. Я и сидел. Один. В коридоре ни души. Уже часов пять наверное… И вдруг вижу — идёт одинокая фигура. Диззи! В своей шапке в этой… Ну, я к нему, конечно, сразу подлетел — ещё никого нет! — и успел с ним буквально минут пять поговорить. А потом — как будто плотину прорвало. Налетели Макаревич, Градский, Чижик выпрыгивал, какие-то журналисты… Но за эти пять минут я успел дать ему свою карточку и сказал: «Вы мой учитель, потому что я знаю все ваши соло, все ваши пластинки…» Он посмотрел на мою карточку, а он тоже то ли с причудой, то ли со сна был… И мы чуть-чуть поговорили. Дальше лавина — и всё. Но, самое интересное, насколько он всё-таки оказался внимателен. Потом мы играли — Лукьянов, Бриль и я на флюгеле и на скрипке, — а он сидел и слушал. И когда мы шли со сцены перед вторым отделением, а он шёл из ложи, мы с ним пересеклись, и он сказал: «Это неправда, что я твой учитель. Ты сам хороший учитель» (смеётся). И это, конечно, тоже было потрясающее соприкосновение с великим человеком.

От того, что я встретил Сонни Ститта, такого жуткого восторга я уже не испытывал. Тоже большой музыкант, но не Чарли Паркер, понимаете? Всё-таки не первоноситель. Хотя, вот взять Майлза Дэйвиса, которого боготворят практически все джазмены, и я в том числе. Когда вышла его автобиография, у нас состоялся такой диалог с Геной Гольштейном: «Гена, ты читал автобиографию Майлза Дэйвиса?» — «Да, читал… Лучше б не читал…» (смеётся). Я, честно говоря, тоже могу сказать, что лучше бы я не читал. Хотя, скажем, в книге «Kind Of Blue» ведь совсем другая фигура предстаёт, и описана совершенно по-другому! И действительно лучше бы я не читал автобиографию, а прочёл бы только «Kind Of Blue». Удивительное дело, какое остаётся впечатление о человеке.

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Интервью в кабинете Д.С.Голощёкина в Джазовой филармонии

Так что если говорить о моей дальнейшей судьбе, то уже всё понятно, поскольку в вопросе о творческих вехах какие-то дальнейшие жизненные перипетии уже не имеют такого существенного значения. Наверное, последним серьёзным событием в моей жизни было открытие Филармонии джазовой музыки. (Подробный рассказ о Санкт-Петербургской джазовой филармонии читайте в интервью Д.С. Голощёкина, посвящённом её 25-летию, в «Джаз.Ру» №6-2013. — Авт.) Это был, конечно, невероятный момент. Получить стационарное место, где можно каждый день играть джаз, да ещё с бюджетным финансированием — это чудеса. Уинтон Марсалис, когда я ему рассказал об этом, назвал меня самым счастливым джазменом в мире.

Ансамбль Давида Голощёкина в первые дни работы Джазовой филармонии, 1989 (фото © Павел Маркин)

Ансамбль Давида Голощёкина в первые дни работы Джазовой филармонии, 1989 (фото © Павел Маркин)

Я слыву консерватором. Ваше издание называло меня «джазовым консерватором», и я страшно этим горжусь, на самом деле. Но раз я назвал организацию филармонией, значит — это уже не джаз-клуб, где может происходить всё что угодно. Публика, которая приходит ко мне 25 лет — лишь пять процентов из них понимает, что именно они слушают. Остальные 95 процентов — понятия не имеют. Поэтому я не должен отпугивать их, а ведь такое часто случается. Если человек пришёл ко мне, моя задача — чтобы он захотел прийти и на следующий концерт. Не обязательно мой — любой, который у нас в программе. А заинтересовать публику мы можем чем-то доступным, понятным и качественным. Вот моя позиция в этом смысле. Люди знают, что здесь они не услышат скучных программ. Я учу молодых думать о программе. Вести себя на сцене, подбирать репертуар. Я говорю им: «Играешь ты хорошо, но кому ты играешь? Люди же ничего не знают, у них слабое представление о музыке. Ты должен убедить их, что это интересная музыка. И качественно её исполнить».

Давид Голощёкин (фото © Евгений Елинер)

Давид Голощёкин (фото © Евгений Елинер)

ДОПОЛНИТЕЛЬНО: большой плейлист с музыкой в исполнении Давида Голощёкина на странице Джаз.Ру в социальной сети «ВК»